Это было для меня абсолютной, стопроцентной новостью.
— Каких ещё лекарств? С папой что-то случилось? Он болен?
— Ой, это просто проблемы с давлением, сердце шалит. Ничего критически серьёзного, — она пренебрежительно махнула рукой, — Но страховка покрывает лишь часть их стоимости, а импортные, качественные препараты сейчас такие дорогие, что пенсии едва хватает.
Я точно знала, что это наглая ложь. У моего отца был отличный, премиальный пакет медицинского обеспечения после выхода на пенсию и продажи бизнеса, который полностью покрывал даже самые дорогие европейские рецептурные препараты. Это была очередная циничная, плохо срежиссированная выдумка, чтобы вызвать у меня жалость.
Чуть позже, пока мы с Солей одевались в коридоре, чтобы выходить, я случайно услышала, как мои родители напряжённо спорят в своей спальне за полуприкрытой дверью.
— Я тебе говорю, она точно что-то знает или подозревает, — напряжённо шипела моя мать. — Её тон… Тебе надо железно держаться нашей истории про дорогие медицинские расходы на твоё лечение. Не путайся в показаниях!
— А что мне делать с машиной?! — ответил отец, понизив голос до нервного, хриплого шёпота. — Мы же не можем просто взять и накрыть её брезентом в гараже! Она уже её видела!
— Скажешь, что это было невероятно выгодное предложение от знакомого из автосалона, от которого ты просто не мог отказаться. Используй как отговорку то, что ты разбил свой валютный депозит из пенсионных сбережений. Она не сможет это проверить!
— А что делать с этими проклятыми туристическими брошюрами на Мальдивы, которые лежат у меня в кабинете на столе? — паниковал отец.
К их паническому разговору за дверью неожиданно присоединился голос моей сестры. Алина, должно быть, только что поднялась на второй этаж.
— Я же говорила вам: просто спрячьте те брошюры подальше, на дно шкафа. И ради бога, прекратите суетиться, потому что вы сами себя выдаёте, — раздражённо шипела она. — Просто ведите себя абсолютно нормально, как обычно, пока не закончатся праздники. Катя всё равно скоро вернётся на свою базу в Африку, мы проводим её в аэропорт, и вся эта ситуация затихнет сама собой.
Их циничное, легкомысленное предположение, что я, как наивная девочка, просто уеду обратно на службу, молча проглотив эту вопиющую несправедливость и не защитив собственного ребёнка, вызвало во мне волну чистой, неконтролируемой ярости. Мои ногти больно впились в ладони. Они думали, что армия научила меня только перевязывать раны? Она научила меня ещё и хладнокровно уничтожать угрозу. Но сейчас было не время для эмоциональных взрывов. Я заставила себя глубоко вдохнуть и отойти от двери. Настало время для сбора железных доказательств.
В огромном столичном ТРЦ мы с Соломией наконец смогли нормально, откровенно поговорить без лишних ушей и посторонних глаз. Я накупила ей несколько пакетов качественной, тёплой одежды и нормальную зимнюю обувь. Во время обеда на шумном фуд-корте, пока она с аппетитом ела горячий суп, я расспросила её о последних девяти месяцах гораздо подробнее. И каждая новая деталь, которую она озвучивала, лишь цементировала мою решимость действовать жёстко и безжалостно.
— Я работала каждую субботу и воскресенье с самого утра в «Тёплой Карамели», — рассказывала она, нервно ковыряя вилкой в салате. — Хозяйка, Мария, давала мне дополнительные смены во время осенних школьных каникул. Именно так я смогла собрать хоть какие-то деньги, чтобы купить всем, и бабушке с дедушкой тоже, подарки на этот Новый год.
— Дедушка с бабушкой знали, что ты так много и тяжело работаешь? Вместо того чтобы учиться и отдыхать? — тихо спросила я, чувствуя комок в горле.
Соля утвердительно, но как-то обречённо кивнула.
— Они иногда подвозили меня, когда им было по пути по своим делам. Но обычно я ездила туда на своём старом велосипеде. Это около трёх километров в одну сторону от нашего коттеджного посёлка до центра района.
— На велосипеде? Зимой?! — ужаснулась я, прекрасно представляя суровую, снежную и скользкую киевскую зиму, когда дороги превращаются в сплошной каток из грязи и соли.
— Это было не так уж страшно, — она просто пожала худенькими плечами, словно извиняясь. — Я надевала на себя очень много слоёв одежды, две пары носков. Только руки очень мёрзли, потому что перчатки тонкие.
От неё я также узнала, что она продала не только свой планшет. Чтобы иметь деньги на базовые школьные нужды, моя девочка тайком распродавала своё прошлое. Она продала роскошную коллекцию фэнтезийных книг, которые я тщательно собирала и дарила ей годами, продала свои любимые беспроводные наушники. Но самым страшным было другое. Она продала тот самый маленький серебряный кулон, в котором была спрятана крошечная фотография нас с Данилом — единственная вещь, которую он лично подарил ей на первый юбилей перед своей гибелью.
— Пан Григорий в ломбарде «Столичный Клад» в нашем районе дал мне за этот кулон полторы тысячи гривен, — сказала она, резко опустив глаза, которые мгновенно наполнились слезами жгучего стыда. — Прости меня, мама… Но мне очень, критически нужен был специальный инженерный калькулятор для уроков алгебры и геометрии. Бабушка сказала, что он слишком дорогой, это расточительство, и я должна просто одолжить его у кого-нибудь из одноклассников. Но никто не хотел отдавать свой калькулятор на весь семестр. У меня не было выбора.
Каждое её признание было как свежая, глубокая рана от скальпеля на моём сердце, но я продолжала сохранять поддерживающий, абсолютно спокойный вид. Я накрыла её холодную ладонь своей.
— Ты делала то, что считала правильным в той ужасной ситуации, Соля. Тебе не за что просить прощения. Я невероятно горжусь твоей находчивостью, силой и ответственностью. Но если бы ты только знала, родная моя, как сильно я жалею, что тебе пришлось так тяжело работать и продавать свои самые ценные вещи. Это не твоя вина.