Но пока разум лихорадочно пытался найти логическое объяснение, тело уже действовало на рефлексах. Старые армейские привычки дали о себе знать: он оделся за считаные секунды, натянув на себя первые попавшиеся вещи. До здания столичного роддома он домчался по ночным, совершенно пустым улицам Киева меньше чем за полчаса.
Кажется, он ещё никогда в жизни не вёл машину так агрессивно и резко, срываясь со светофоров. Холодный липкий пот густо выступил на лбу. Он интуитивно, всем своим существом понимал: что-то пошло критически не так. Роды были слишком ранними и стремительными, а голос Алины звучал слишком мучительно.
Но самым невыносимым для него в те адские минуты было острое осознание собственного абсолютного бессилия. Сейчас жизнь двух его самых родных людей зависела исключительно от профессионализма врачей. В самом приёмном отделении, к его шокирующему удивлению, было совершенно тихо, лишь негромко гудели лампы дневного света.
Он далеко не сразу добился, чтобы хоть кто-то вышел к нему с объяснениями. Наконец из ординаторской спустилась деловитая дежурная медсестра.
— Ваша жена сейчас в родзале, туда категорически нельзя, — металлическим голосом отрезала она, поправляя маску.
— Но ей же ещё рано! Что с ней?! — умоляюще, срываясь на крик, спросил Максим, сжимая край регистрационной стойки так, что побелели костяшки пальцев.
— Ожидайте в коридоре. Врач выйдет и всё объяснит, — коротко ответила она и исчезла за тяжёлыми дверями.
Прошёл долгий, невыносимый час, показавшийся измученному Максиму настоящей вечностью. За ним потянулся второй, потом третий. Секундная стрелка больших настенных часов отсчитывала время так медленно, словно механизм нарочно погрузили в густую смолу. Каждый её удар отдавался в висках мужчины тупой, пульсирующей болью.
За большим окном коридора уже начало сереть киевское небо, разгоняя темноту, когда к нему наконец тяжёлыми шагами вышел врач. Он выглядел катастрофически уставшим. Его хирургический костюм был сильно помят, но на руках он осторожно держал небольшой свёрток — новорождённого младенца.
— Вы муж Алины Васильевны? — тихо, почти шёпотом спросил хирург, внимательно глядя на измученного Максима.
— Я… — едва выдавил из себя мужчина, поднимаясь на ватных ногах. — Доктор, как всё прошло? Как там моя Алина?
Он с надеждой кивнул на крошечный свёрток в руках врача.
— Познакомьтесь, это ваша дочка, — мягко сказал врач, передавая невесомого ребёнка в дрожащие руки Максима. — Она немного недоношенная, но дышит сама, сердечко бьётся ровно. Несколько недель крошке придётся побыть у нас в специальном боксе. А вот что касается вашей жены…
Врач вдруг резко замолчал и тяжело вздохнул. Максим почувствовал, как внутри всё резко похолодело, словно его бросили в ледяную воду. Эта пауза мгновенно насторожила.
— Мы сделали всё, что было в наших силах. Поверьте, мы боролись за неё до последней секунды… Но возникли молниеносные, непредсказуемые осложнения. Ещё вчера все показатели были в норме.
— Доктор, не молчите! Что с Алиной?! — почти крикнул Максим, срываясь на стон.
— Мне очень жаль… Вашей жены больше нет, — быстро ответил врач, глядя ему прямо в глаза с неподдельной человеческой скорбью.
Мир вокруг Максима в долю секунды потерял все краски. Звуки больницы слились в один сплошной, давящий на уши белый шум. Он совершенно не помнил, как на слепом автопилоте добрался домой сквозь утренние пробки.
Дома, в коридоре, где ещё витал тонкий аромат её духов, он нашёл в себе последние крохи сил, чтобы набрать номер Василия. Дрожащим, чужим голосом он сообщил родителям эту страшную весть, навсегда разделившую их жизни. А после того как нажал кнопку отбоя, самообладание окончательно покинуло его. На него навалилась такая чёрная, вязкая депрессия, какой он никогда в жизни не испытывал.