Максим полностью, наглухо замкнулся в себе, отгородившись от всего мира. Он отключил мобильный телефон, а может, аппарат просто разрядился сам, затерявшись где-то под диваном. Дозвониться до него не могли ни встревоженные врачи, где в тёплом кювезе оставалась его крошечная новорождённая дочь, ни убитые собственным огромным горем родители Алины. В конце концов Василий, всерьёз опасаясь за состояние зятя, решил немедленно, бросив все дела, приехать к нему.
Переступив порог знакомой квартиры, пожилой мужчина обнаружил входную дверь незапертой. Внутри царил сплошной, тяжёлый мрак — плотные блэкаут-шторы были наглухо задёрнуты, а в комнатах стоял спёртый запах непроветриваемого помещения. Максим сидел на голом полу в углу, крепко обхватив голову руками. Он был страшно заросший, измождённый, с пустым, совершенно стеклянным взглядом, который давно перестал воспринимать реальность.
Тяжело, с болью вздохнув и смахнув с лица собственную жгучую слезу, тесть молча взялся за дело. Он резким движением раздвинул шторы, впуская в комнату спасительное киевское солнце, и настежь распахнул окна. Потом быстро заварил на кухне невероятно крепкий чай и только тогда подошёл к зятю. Максим был настолько глубоко погружён в своё горе, что просто не хотел никого видеть.
— Зачем вы пришли, Василий… Оставьте меня в покое, — глухо, совершенно безжизненно прохрипел он. — Зачем мне теперь вообще эта жизнь? Больше нет никакого смысла.
— Что же ты с собой делаешь, сынок? — с огромной болью, но твёрдо произнёс тесть, тяжело садясь рядом на пол. — У тебя же дочь осталась там, в больнице! Ты вообще об этом не забыл в своём эгоистичном горе? Крошка, которая с первого дня лишилась самого родного — матери.
Голос пожилого мужчины дрогнул, но он не отвёл взгляда.
— Неужели ты хочешь, чтобы из-за твоей нынешней слабости она потеряла ещё и отца? Хочешь, чтобы она оказалась там же, где вырос ты? В детдоме?!
Максим резко вздрогнул, словно от мощного удара током. Эти слова попали в самую больную, незажившую точку его души. Упоминание интерната мгновенно отрезвило воспалённый разум.
— Или, может, ты думаешь, что нам с Галиной сейчас легко?! — продолжил Василий, срываясь на эмоции. — Мы же ребёнка своего единственного потеряли. Нашу вселенную. Но мы держимся из последних сил, потому что точно знаем, что нужны этой маленькой внучке! Разве Алинка бы всё это одобрила? Она больше всего хотела бы, чтобы ты был сильным мужчиной.
Максим виновато опустил глаза. Ему вдруг стало невероятно стыдно за свою безмерную жалость к себе. По его впалой щеке впервые за эти адские дни скатилась настоящая, солёная слеза облегчения.
— Вы правы… Я просто сдался, — с нечеловеческим усилием выдавил из себя юноша. — Я просто очень боюсь. Не знаю, справлюсь ли я один с младенцем без неё.
— Не казни себя, — уже гораздо мягче ответил тесть, обнимая его за плечо. — У тебя есть мы. Мы с первого дня приняли тебя в семью и никогда не оставим. Давай, возвращайся к работе, зарабатывай на будущее, а мы с радостью присмотрим за внучкой. Вы с Алиной успели решить, как её назвать?
— Даринка, — едва слышно, но уже более осознанно отозвался Максим. — Это наш Божий дар. Так мы её и назовём.
И они начали жить заново, собирая себя по кусочкам. Собрав всю волю в кулак, Максим вышел на работу и начал ездить в свои долгие дальнобойные рейсы. Он часами крутил баранку большого тягача, зарабатывая на достойную жизнь, а родители Алины с безграничной, жертвенной любовью сидели дома с маленькой Даринкой.
Первые пару лет молодому отцу было невыносимо тяжело даже просто смотреть на собственную дочь. Её тонкие черты и даже улыбка разительно напоминали покойную жену, бередя раны. Но время делало своё дело: постепенно острая боль притуплялась, и эти милые сходства начали искренне согревать его душу. Девочка стала его главным стимулом жить дальше.
Прошло шесть лет. Даринка росла совершенно самостоятельным, ярким ребёнком со своим собственным, порой весьма упрямым характером. К постоянным разъездам отца она относилась спокойно, ведь привыкла к такому формату семьи с детства. Однако перед следующей командировкой Максим сильно волновался.
Этот рабочий рейс должен был длиться значительно дольше, чем обычно. Путь тяжёлой фуры лежал далеко на север, в самые удалённые районы украинского Полесья — на Ровенщину. Туда, где привычные асфальтированные дороги превращаются в вязкие направления, а старые леса стоят густые и дикие. Зато руководство компании обещало после этого долгий отпуск и солидную премию.
— Не рви сердце из-за этой командировки, — успокаивал его Василий, видя, как зять нервно перебирает ключи от машины. — Она же адаптировалась. Подумаешь, в этот раз поездка продлится чуть дольше. Нам с Галиной только в радость побыть с внучкой.
— Но ей всего шесть, — сомневался Максим. — Несколько месяцев для ребёнка — это вечность. Я же пропускаю всё: как она растёт, как учится новому…
Несмотря на эти уверения, он выезжал из шумного Киева с очень тяжёлым сердцем. Когда массивная фура пересекла границу столицы, на дворе стояли суровые, трескучие морозы. Но пока он добрался до самых отдалённых лесных районов Ровенщины, природа уже начала готовиться к приходу весны.
Грязный снег на обочинах медленно таял, а на чёрных деревьях понемногу набухали первые почки. Максим сосредоточенно вёл свою многотонную машину по узкой, извилистой трассе. Несмотря на усталость, он не мог не любоваться этой суровой, первозданной красотой Полесья. Его дорога пролегала мимо широкой реки, ещё покрытой обманчивым весенним льдом, который вот-вот должен был тронуться.
Вдруг краем глаза Максим заметил какое-то странное, хаотичное движение на ослепительно-белом фоне замёрзшей реки. Инстинктивно, почти рефлекторно он ударил по тугим тормозам, останавливая тяжёлую фуру на заснеженной обочине. Пневматическая система грузовика громко и с облегчением выдохнула воздух. Мужчина быстро выпрыгнул из тёплой кабины, щурясь от яркого весеннего солнца, и начал вглядываться в ледяную даль.
На самой середине широкой воды что-то отчаянно, из последних сил барахталось в чёрной, ледяной воде. Присмотревшись, Максим почувствовал, как сжалось сердце: в смертельной ловушке тонул большой тёмный пёс. Животное, очевидно, неосторожно ступило на подтаявший лёд, провалилось и теперь тщетно пыталось выбраться, царапая окровавленными лапами по скользкому, ломкому льду.