Холодная, беспощадная реальность ударила Максима сильнее взрывной волны. Его пожилые родители, любимая сестра, коллеги, друзья — все эти близкие люди прямо сейчас, в эту самую минуту, искренне и горько оплакивали его. Они покупали чёрную одежду и отменяли все планы.
— Мы уже занимаемся экстренным кризисным оповещением ваших родных, — быстро, словно оправдываясь, вставил полковник Савенко. — Наши специалисты прямо сейчас обзванивают всех. Ваши родители узнают, что вы живы и абсолютно здоровы, в течение ближайшего часа. Мы также дадим большое официальное опровержение для прессы.
— Опровержение?! — Максим резко поднялся на ноги, физически не в силах усидеть на месте от избытка адреналина. Он нервно прошёлся по комнате. — Простите, но вы не можете это просто «опровергнуть» каким-то сухим пресс-релизом! Моя жена четыре долгих дня считала себя вдовой! Она разрушена изнутри!
Елена тоже поднялась с дивана и быстро подошла к нему, снова крепко взяв за руку.
— Максим, прошу тебя, тише. Это уже совсем неважно. Главное, что ты стоишь здесь, рядом со мной.
Но Максим видел её глаза. Глубокая, неизлечимая травма навсегда въелась в её взгляд. Она выглядела до предела измождённой, словно за эти дни из неё выкачали всю жизненную энергию.
— А что сейчас с настоящими семьями Артёма Коваленко и молодого Юрия Ковальчука? — вдруг спросил Максим, заставляя себя взять эмоции под контроль и мыслить рационально, как командир. — Их настоящие жёны уже знают правду?
— Да, — невероятно горько выдохнул полковник, опуская глаза в пол. — Как только ваша ошибка окончательно вскрылась сегодня утром в лаборатории, мы немедленно запустили протокол для тех двух семей. К ним сейчас выехали другие, новые группы оповещения.
Максим застыл посреди гостиной, поражённый этим фактом. Пока он ехал в комфортном такси домой, мечтая об идеальном сюрпризе, две другие, совершенно ни в чём не виноватые семьи только сейчас, в эти минуты, узнавали, что их мужья и сыновья погибли ещё почти неделю назад. Жестокая, слепая лотерея войны проявила себя во всей своей уродливости.
В доме на Осокорках наконец воцарилась тишина, но это была густая, невероятно изматывающая тишина, которая физически давила на барабанные перепонки. Понадобилось ещё две бесконечно долгие часа, чтобы офицеры и медицинская бригада окончательно покинули их двор. За это время были подписаны бесчисленные абсурдные бумаги об официальной отмене статуса погибшего. Были даны подробные письменные объяснения для штаба, выслушаны очередные заверения и новые извинения, которые для Максима уже давно превратились в сплошной, раздражающий белый шум.
Мать Елены, которая жила во Фастове, уже мчалась к ним на бешеной скорости в вызванном такси. Пожилая женщина рыдала в телефонную трубку так сильно и неконтролируемо, что не могла связать двух слов. Елена с трудом уговорила её хотя бы не кричать на водителя, чтобы тот не нарушал правила дорожного движения на трассе из-за её истерики.
Родители Максима, которые ещё рано утром пересекли границу и как раз садились в транзитный автобус до Киева на похороны своего единственного сына, получили экстренный звонок от него самого. Услышав живой, такой родной голос сына, пожилой отец от неожиданности и шока просто уронил телефон на бетонный перрон автостанции. А мать плакала в трубку с таким безмерным отчаянием и космическим облегчением, что это наверняка слышали все пассажиры вокруг, застыв от изумления.
Теперь, в звонкой, вакуумной пустоте их гостиной, Максим и Елена сидели совершенно молча. Вечернее августовское солнце заливало просторную комнату тягучим, густым янтарным светом, в котором медленно и медитативно кружились пылинки. Ни у одного из них не было ни физических, ни моральных сил даже для того, чтобы просто подняться с дивана и включить настольную лампу.
— Я купила тебе гроб, — вдруг сказала Елена, резко разорвав эту гнетущую тишину.
Её голос сейчас был совершенно пустым, ледяным и лишённым каких-либо эмоций, словно она монотонно зачитывала вслух список покупок из супермаркета. Она сидела, плотно поджав ноги под себя в углу дивана, и до побеления костяшек на пальцах прижимала к груди небольшую декоративную подушку. Максим почувствовал, как липкий, парализующий холод молниеносно пробежал вдоль его позвоночника.
— Леночка, родная моя, прошу, не надо сейчас об этом…
— Нет, Максим, дай я договорю, — она подняла на него взгляд, и в густых вечерних сумерках её осунувшееся лицо казалось на десять лет старше её настоящего возраста. — Я выбрала очень тяжёлый, из тёмного дерева, покрытый дорогим глянцевым лаком. Ритуальный агент в бюро был таким подчёркнуто сочувствующим и вежливым… Он показывал мне толстые каталоги, долго и нудно рассказывал о качестве серебряной фурнитуры и мягкости внутренней обивки. Понимаешь? Он говорил со мной так, будто мы с ним сидели и выбирали новые красивые шторы в нашу гостиную.
Она сделала очень болезненную паузу, судорожно сглотнув воздух, словно ей не хватало кислорода.
— Я полностью, до мельчайших деталей подготовила твою одежду. Твой парадный китель. Я нашла его на самом дне шкафа, специально отвезла в салон «Столичная химчистка» в центре, чтобы его идеально отпарили и убрали малейшие ворсинки. Я держала этот вычищенный, идеальный китель в руках, стоя совершенно одна посреди нашей пустой спальни, и до боли в висках пыталась вспомнить, когда ты вообще в последний раз надевал его в мирной жизни. На свадьбу нашего кума Андрея, кажется? Ты был таким невероятно красивым и счастливым в тот солнечный день.
— Леночка, Господи, прошу тебя… — Максим почувствовал, как к горлу подступает горький, колючий ком слёз.
— Я написала тебе некролог, Максим, — её голос на миг опасно сорвался, но она стиснула зубы и упрямо продолжила свой страшный, терапевтический монолог. — Я сидела ночью на нашей тёмной кухне, смотрела в экран ноутбука и писала текст для социальных сетей. Стандартный пост. Чёрно-белое фото, свеча в углу, даты жизни и смерти… Я писала о том, как ты без колебаний пошёл добровольцем, как мы отчаянно мечтали поехать в горы и снять деревянный домик после победы. Как вообще можно уместить целую жизнь живого человека, которого ты любишь больше самой себя, в три жалких абзаца чёрного текста?
Максим пересел ближе, отчаянно хотел прижать её к себе, забрать эту боль, но она мягко, однако решительно остановила его движение вытянутой рукой. Ей было жизненно необходимо выговориться, выплюнуть весь этот токсичный яд из своей измученной души.