Черный резко дернул меня за ворот старой куртки, пытаясь физически оттолкнуть от собаки. Дешевая, изношенная годами ткань не выдержала такого агрессивного давления. Отвратительный звук рвущейся материи прозвучал в тишине удивительно громко. Правый рукав треснул по шву и сполз вниз, полностью обнажив мое правое плечо и предплечье.
Время на плацу мгновенно остановилось.
Буран, увидев прямую физическую угрозу в мой адрес, среагировал молниеносно. Он издал низкий, вибрирующий рык, от которого стынет кровь. Малинуа встал между мной и Тарасом, угрожающе оскалив белоснежные клыки на собственного инструктора. Черный замер как вкопанный, ошеломленно глядя в раскрытую пасть зверя.
Но взгляды всех остальных офицеров были прикованы не к разъяренной собаке. Они шокированно, не мигая, смотрели на мою обнаженную руку.
Кожа там была сплошной, страшной картой выживания. Сложное переплетение глухих рубцов: следы от горячих осколков, глубокие ожоги и последствия пулевых ранений. Живого места почти не осталось. Но среди этого болезненного месива четко выделялась старая, выцветшая татуировка.
Черный волк на фоне полной луны. Под ним — скрещенные тактические клинки. И надпись, которую зачитывали шепотом лишь те, кто был причастен к самым секретным операциям начала войны:
«Тени бессмертны. Группа 7».
И ровно семь маленьких звездочек, выбитых полукругом. Шесть из них были плотно закрашены черным пигментом. Седьмая — оставалась пустым контуром.
Генерал Дорошенко тяжело шагнул из-под навеса трибуны. Он шел через весь плац, полностью игнорируя лужи под ногами и смущенный шепот иностранцев. Он подошел к нам вплотную и остановился в двух шагах. Его взгляд лихорадочно метался от моего усталого лица к татуировке и обратно.
— Отставить, старший лейтенант, — тихо, но так властно сказал генерал, что воздух зазвенел от напряжения. — Немедленно отойди от нее. На три шага назад.
Тарас, все еще находясь в состоянии глубокого шока, послушно попятился. Буран продолжал глухо рычать на него, превратившись в мой личный, непробиваемый живой щит.
— Покажи правую кисть, — едва дрожащим голосом приказал Дорошенко.
Я медленно, не опуская глаз, протянула ему руку. На тыльной стороне ладони белел специфический, глубокий шрам в форме буквы «V». Это была неизменная визитная карточка ближнего ножевого боя, когда лезвие врага соскальзывает по блоку.
Генерал медленно поднял взгляд на мое лицо. Он всматривался долго и мучительно, пытаясь найти в острых чертах этой изможденной уборщицы ту дерзкую, огненную девушку-офицера, которую помнил из прошлого.
— Химера… — выдохнул он так, будто ему внезапно не хватило воздуха. — Соломия Величко. Позывной «Химера». Командир сводной группы глубинной разведки.
Тишина на полигоне стала настолько густой и тяжелой, что ее можно было буквально резать ножом.
— Мы же похоронили тебя, — голос боевого генерала сорвался. — В 2015 году. Во время выхода из окружения у «Орлиного гнезда». Был официальный рапорт о потерях. Был закрытый гроб. Я лично, своей рукой, подписывал представление на посмертное награждение орденом…
Я грустно, лишь уголком губ, улыбнулась, медленно опуская руку и поглаживая горячую голову Бурана.
— В том гробу лежали строительные кирпичи, товарищ генерал. Там мало что можно было собрать после того, как нашу позицию накрыли прямой наводкой из тяжелой артиллерии.
— Но как это вообще возможно? Где ты была все это время?!
— В подвалах. В плену. Почти три бесконечных года. Потом был очень тихий, непубличный обмен. Меня вытащили на нашу территорию полуживой. Я тогда весила меньше сорока килограммов. Я слезно просила кураторов не сообщать в штаб и вычеркнуть меня из всех списков. Я хотела раствориться, исчезнуть для всех навсегда.
— Но почему, Соломия?
Я перевела взгляд на шесть черных, мертвых звезд на своем обнаженном плече.
— Потому что я каким-то чудом осталась дышать. А мои ребята — нет. Я, как командир, повела их на ту высоту. И я единственная, кто с нее вернулся.
Тарас Черный стоял белее медицинского бинта. Он неотрывно смотрел на «сумасшедшую уборщицу», которую еще минуту назад унижал, и с ужасом осознавал: перед ним стоит абсолютная живая легенда. Человек, чье имя курсанты учили наизусть. Женщина, которая со своей собакой держала фланг, давая пехоте возможность отойти.
Мастер-сержант Петрович, наблюдавший за этим из толпы инструкторов, медленно снял с головы форменный берет.
— Химера… — едва слышно прошептал старый кинолог. — Так выходит, те рассказы о «волчьей стае» на высоте… Это была не выдумка. Это были вы.
Я продолжала молчать. Буран еще крепче прижался к моим ногам, согревая меня своим теплом.
— А собаки… — Дорошенко наконец перевел растерянный взгляд на пса. — Этот малинуа?
— Буран — прямой внук моего Скифа, — тихо, но твердо сказала я. — Скиф навсегда остался там, на той высоте. Он прикрывал мой отход и сознательно бросился на вражеский пулеметный расчет.
Вот почему они все знали. Все здешние боевые псы. Генетическая память крови или просто невидимый запах пороха и потерь, который въелся в мою кожу так глубоко, что его могли считать лишь те, кто сам был рожден для войны.
Генерал Дорошенко резко выпрямил спину. Он идеально поправил китель и, игнорируя присутствие шокированных иностранцев и нарушение всех уставов, медленно, с максимальным почтением поднес правую руку к виску, отдавая воинскую честь женщине в порванной куртке.
— Имею честь стоять рядом, капитан Величко.