Густой полесский лес нашёптывал свои вековые тайны, когда маленькая фигурка в выцветшем ситцевом платьице бесшумно скользила между стволами. Утренняя июньская прохлада пробирала семилетнюю Наденьку до костей, но она упрямо шла вперёд. Её маленькие ручонки, давно привыкшие к мелким царапинам, уверенно раздвигали колючие сосновые ветки.
— Мишка! Зайчик! Где же вы? — звенел её тоненький голосок, отражаясь от стволов высоких деревьев.
— Куколка, отзовись! — эхо подхватывало эти слова и уносило их куда-то в самую чащу, но лес отвечал лишь тихим шелестом.
Наденька нахмурила светлые бровки, прикусила нижнюю губу и пошла дальше. Сегодня она была настроена невероятно решительно: ей во что бы то ни стало нужно было найти свои любимые игрушки, которые, по словам бабы Стефы, просто потерялись в лесу.
Вдруг острая еловая ветка больно хлестнула девочку по лицу, оставив длинную царапину на щеке. Наденька вскрикнула от неожиданности, прижала ладонь к лицу и почувствовала тёплую влагу. Кровь. Детское сердце забилось быстрее — не столько от боли, сколько от страха перед тем, что ждёт её дома.
— Опять этот жгучий йод! — пробормотала она, морщась от одного только воспоминания о бурой жидкости, которой бабушка щедро обрабатывала все её раны.
В прошлый раз, когда баба Стефа достала склянку с йодом, Наденька чуть не перевернула всю их старенькую аптечку, пытаясь убежать. Правда, потом она всё равно стояла смирно, крепко сжав кулачки, пока тёплые, узловатые бабушкины руки осторожно касались разбитого колена.
Девочка присела на поваленное дерево, густо покрытое мягким изумрудным мхом. Совсем рядом весело журчал лесной ручей, игриво перепрыгивая через камешки. Наденька зачерпнула пригоршню холодной воды и умыла лицо.
«Вода ледяная, точь-в-точь как в нашем колодце», — подумала она и вдруг вспомнила бабушкину приговорку.
— Водица-сестрица, унеси боль за тёмные леса, — тихо прошептала девочка, вглядываясь в своё отражение в маленьком водовороте ручья.
Оттуда на неё смотрело серьёзное личико с большими глазами цвета лесного ореха и тонкими светлыми косичками, выбившимися из-под выцветшего платка. Щёку пересекала красная полоска царапины. Она осторожно коснулась ранки пальцем. Больно было не сильно.
— Ничего страшного, — сказала она своему отражению. — Бывало и хуже.
Вокруг беззаботно пели птицы, шелестела листва, скрипели старые сосны, рассказывая друг другу свои давние истории. Наденька любила эти лесные звуки. Они казались ей куда понятнее и добрее, чем тихие перешёптывания сельских баб, когда она проходила мимо чужих дворов в Ольшанке: «Сиротка идёт… Бедный ребёнок…».
Вот и сейчас, сидя у ручья, Наденька снова услышала эти голоса у себя в голове. Бабушкина сказка о родителях всегда звучала так красиво и возвышенно. Её папа, мол, был музыкантом, который отправился в дальние края собирать песни для людей, а мама была такой лёгкой и светлой, что её просто сдуло на небо сильным ветром. Наденька часто представляла, как мама смотрит на неё оттуда, с пушистых облаков, а папа бродит где-то по свету с гитарой за плечами.
Но соседский мальчишка Витька, вечный задира с вечно сбитыми коленками, однажды крикнул ей вслед совсем другое.
— Твой отец давно в ящике лежит, а мамка при родах умерла! — выкрикнул он тогда.
Наденька замерла на месте, а потом медленно обернулась. Она не заплакала, не побежала жаловаться. Просто посмотрела на Витьку таким долгим, тяжёлым взглядом, что тот вдруг смутился, опустил глаза и попятился.
— Это неправда, — сказала она тогда тихо, но твёрдо. — Мой папа собирает песни для людей.
Потом она пошла домой и долго сидела на крыльце, вглядываясь в пыльную дорогу, терявшуюся за горизонтом. Вечером баба Стефа нашла её там же — с покрасневшими глазами, но без единой слезинки. Тогда бабушка просто обняла внучку своими большими руками, пахнущими чабрецом и свежевыпеченным хлебом, и ничего не спросила.
А через несколько дней Наденька случайно подслушала разговор бабы Стефы с соседкой.
— И зачем ты, Стефания, морочишь ребёнку голову этими сказками? — качала головой соседка. — Сказала бы правду, что отец её умер от болезни, а мать при родах отошла.
— Нашла правду! — резко отрезала тогда Стефа. — Успеет она ещё насмотреться на эту жестокую правду. Пусть ребёнок пока поживёт в сказке.
С тех пор Наденька знала: хоть Витька и был задирой, но сказал правду. Только почему-то легче от этого не становилось. Поэтому бабушкина выдумка про маму на небе и папу-музыканта всё равно грела сердце куда больше, чем сухие слова «умерли» и «ушли».
Небо над лесом стало светлеть, утреннее солнце поднималось всё выше, пробиваясь сквозь густые кроны. Наденька соскочила с поваленного дерева. Пора было возвращаться к поискам. Она ведь пришла сюда не просто так, а за своими игрушками, которые исчезли месяц назад.
На самом деле девочка давно догадывалась, что ничего в лесу не терялось. Она видела, как баба Стефа осторожно заворачивала в старую газету плюшевого мишку, фарфоровую куклу и заводного зайца. Видела, как бабушка прятала этот узелок в сумку и куда-то несла. А на следующий день, когда Наденька спросила про игрушки, старушка отвела глаза.
— Потерялись они, внученька. В лесу где-то потерялись. Может, ещё найдутся…
Ну не могла же баба Стефа признаться семилетнему ребёнку, что продала последние ценные вещи, чтобы собрать её в школу и купить хотя бы самое необходимое. А Наденька начала ходить в лес. Каждое утро, пока бабушка растапливала печь или возилась в огороде. Она знала, что это неправда, но всё равно искала. Потому что если бабушка сказала так, значит, так было нужно.
Жизнь с бабой Стефой научила Наденьку многому. Например, тому, что хлеб всегда вкуснее, когда делишь его пополам. Что штопаные носки могут греть лучше новых, если их штопали с любовью. Что иногда приходится потерять что-то одно, чтобы сохранить нечто куда более важное.
Игрушки у Наденьки и правда были роскошные: яркие, дорогие, совсем не такие, как у местных деревенских детей.
— Это твоя мама покупала, ещё до твоего рождения, — часто вспоминала баба Стефа, смахивая невидимую пылинку с фарфоровой щеки куклы. — Всё к твоему появлению готовила… Будто чувствовала, что не увидит, как ты растёшь.