Слова тяжело повисли во влажном воздухе сеней. Остап стоял неподвижно, только его большие кулаки невольно сжались, а на скулах нервно заходили желваки. Соломия не смела поднять глаз, панически боясь увидеть в его взгляде презрение или отвращение. Она вдруг с предельной ясностью осознала, как жестоко поступила, рассказав человеку, который любил её всю жизнь, о своей любви к другому мужчине и о чужом ребёнке.
Но то, что произошло дальше, поразило её до глубины души.
Остап сделал шаг вперёд. Его загрубевшие руки бережно взяли её озябшие ладони. Она подняла взгляд и увидела в его глазах не ярость, не брезгливость, а тихую, всепоглощающую боль. И абсолютное понимание.
— Он приедет за тобой? — спросил Остап глухо.
— Обещал, что приедет, — Соломия не знала, что ещё ответить. Виктор и правда клялся. Но где-то в глубине сердца уже зарождался червячок сомнения.
— Я не стану тебя удерживать, — сказал он. — И не стану мешать твоему счастью.
Соломия почувствовала, как что-то болезненно сжалось внутри. Этот простой деревенский парень, не знавший изысканных манер столичных кавалеров, обладал таким величием души, которого не купишь ни за какие деньги.
— Прости меня, — прошептала она, глотая слёзы. — За всё.
— Тебе не за что просить прощения. Это твоя жизнь, Соля. Твой выбор, — он осторожно отпустил её руки.
В тот миг что-то перевернулось в душе Соломии. Будто ветер с реки принёс ей какое-то откровение, о котором она раньше даже не смела думать.
— А если… — слова давались тяжело, сердце колотилось как безумное. — А если я не буду его ждать? Если останусь здесь, с тобой?
Остап замер, не смея поверить услышанному.
— Ты бы… согласился? — продолжала она. — Принять меня? И ребёнка? Чужого ребёнка?
Долгую минуту он смотрел на неё взглядом, от которого у Соломии перехватило дыхание. А потом произнёс с той прямотой, которая была сутью его натуры:
— Для меня он не будет чужим. Если это твой ребёнок, он будет и моим.
Через две недели в маленькой деревянной церкви Ольшанки, где густо пахло воском и ладаном, Соломия и Остап обвенчались. Невеста была бледной, но решительной. Жених — спокойным и невероятно гордым. Баба Стефа стояла рядом, крестясь и украдкой смахивая непрошеную слезу.
Деревня гудела от сплетен. «Сбежала от богатого мужа, вернулась не с пустыми руками, а с приплодом!», «А Остап хоть знает? Или окрутила дурака?». Но молодой муж оставался совершенно глух к людскому шёпоту. Он построил новую просторную баню, перекрыл крышу дома, сложил новую печь. Готовился к рождению ребёнка с такой радостной заботой, будто это был его собственный первенец.
Однажды вечером, когда Остап возился во дворе, Стефания присела на край кровати дочери.
— Скажи мне правду, — попросила она, вглядываясь в осунувшееся лицо Соломии. — Ты любишь его?
Соломия долго молчала, собираясь с мыслями.
— Остапа невозможно не любить, мама. Он лучший человек из всех, кого я встречала.
— Это не ответ, — покачала головой Стефания.
— Научусь, — Соломия отвернулась к стене. — Со временем научусь.
Мать только тяжело вздохнула. Она понимала, что дочь выбрала тихую гавань, чтобы спастись от жизненного шторма. Остап никогда не предаст и не упрекнёт. Но будет ли её яркая, вольная девочка счастлива в этом спокойном существовании?
Настоящий перелом случился ранней весной, когда в Ольшанку пришло письмо без обратного адреса. Почерк был чужой — резкие, неровные буквы, глубоко вдавленные в бумагу. Соломия разорвала конверт, когда была в доме одна. Пробежала глазами короткие строки и смертельно побледнела, опершись о стену, чтобы не упасть.
«Я знаю, где ты, — писал Денис. — Знаю, что ты ждёшь ребёнка. И прекрасно знаю, от кого. Думаешь, я дурак? Виктор тоже всё знает. Но не надейся, что он приедет за тобой в это болото. Он только что обручился с дочерью киевского прокурора. Карьера, знаешь ли, важнее деревенских шлюх. Надеюсь, вы будете очень счастливы — ты и твой новый муж, который с радостью подобрал объедки с чужого стола».
Соломия бросила письмо в огонь печи, никому его не показав. Но в тот день что-то окончательно надломилось у неё внутри. Тот свет, что держал её на плаву, просто погас. Она перестала ждать чуда. Виктор стал для неё призраком из прошлой жизни, которая принадлежала другой женщине.
Апрель выдался капризным — то заливал Полесье затяжными дождями, то резко пугал ночными заморозками. Живот Соломии стал огромным, и она едва передвигалась по дому.
— Уже скоро, — приговаривала баба Стефа, с тревогой поглядывая на дочь.
— Ещё пять недель до срока, мама, — успокаивала её Соломия, поглаживая живот.
Но ребёнок внутри был слишком беспокойным. Он постоянно толкался, будто ему не терпелось поскорее увидеть этот мир.
Однажды вечером, когда за окном выл холодный ветер, Соломия вдруг вскрикнула и схватилась за край стола. Резкая боль пронзила поясницу и ударила вниз.
— Началось? — Стефания побледнела.
— Рано ещё… — прошептала Соломия, тяжело дыша. Но боль вернулась с новой силой.
Остап примчался через считаные минуты, запыхавшийся, с каплями пота на лбу.
— Беги за бабой Гафией! — крикнула ему Стефания. — Похоже, схватки начались!
Старая Гафия, местная повитуха, осмотрела Соломию и встревоженно покачала головой.
— Тяжёлые будут роды. Дитя лежит неправильно, да и для её таза — великовато.
Остапа выставили из дома — мужчинам не место рядом с роженицей. Он ушёл к соседу, но каждый час подбегал к окну, заглядывая внутрь с немым вопросом. Ночь опустилась на деревню. Соломия металась по кровати, крича от нестерпимой боли. Схватки накатывали одна за другой, не давая ни минуты передышки.
— Что-то не так, — прошептала Стефания повитухе. — Слишком долго мучается.
— Надо бы в больницу, — нахмурилась Гафия.
Но ближайшая районная больница была в сорока километрах по разбитой грунтовой дороге. Везти туда женщину в таком состоянии посреди ночи означало убить её ещё в пути.
В три часа ночи в окно настойчиво постучали. На пороге стоял сельский фельдшер Тарас — молодой парень, недавно вернувшийся после учёбы.
— Мне Остап сказал! — выпалил он. — Я акушерство проходил. Может, чем помогу!
Стефания втащила его в дом. Тарас осмотрел Соломию, послушал сердцебиение ребёнка и смертельно побледнел.
— Кровотечение началось. Ребёнок в опасности. И мать тоже. Держите её крепче! — крикнул он, доставая свои скудные инструменты. — Будет очень больно!
То, что происходило дальше, навсегда врезалось в память Стефании как самый страшный кошмар. Крики дочери, кровь, пропитывающая чистые простыни, дрожащие руки молодого фельдшера. А потом — резкий, пронзительный крик младенца.
— Девочка! — выдохнул Тарас, передавая скользкий крошечный комочек бабе Гафии. — Живая!
Соломия последним усилием воли подняла голову с подушки. Её лицо было белым как мел.
— Дайте… мне… — прошептала она побелевшими губами.
Гафия поднесла запелёнутого младенца. Соломия дрожащими пальцами коснулась крошечного личика и улыбнулась какой-то странной, нездешней улыбкой.
— Наденька… Её будут звать Наденька.
А потом её голова безвольно упала на подушку. Тарас бросился к ней, пытаясь нащупать пульс, но было поздно.
— Кровотечение, — сказал фельдшер, не поднимая глаз на мать. — Она потеряла слишком много крови. Я ничего не смог сделать…
Стефания не слышала его. Она смотрела на своего ребёнка — такую спокойную, такую красивую даже сейчас, с застывшей улыбкой на восковом лице. Плач новорождённой вырвал её из оцепенения. Крошечная девочка кричала, требуя жизни.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Остап. Одного взгляда на окровавленную кровать и неподвижное тело Соломии ему хватило. Его лицо исказилось, колени подогнулись. Он упал у кровати, схватил безжизненную руку жены и прижал к губам, глухо завыв от боли.
Стефания подошла к нему и положила руку на его содрогающееся плечо.
— У нас дочь, Остап. Соломия назвала её Надеждой.
Он поднял голову. В глазах застыли слёзы. Посмотрел на ребёнка, которого держала Гафия.
— Дайте её мне, — хрипло попросил он.
Остап неловко, но очень нежно взял младенца и прижал к груди. Крошечная Наденька вдруг затихла, будто почувствовав, что оказалась в безопасности. Он долго смотрел на красное личико девочки, на тёмный пушок на головке, а потом перевёл взгляд на Стефанию. И в этом взгляде была такая несгибаемая сила, что у старой женщины защемило сердце.
— Я вырасту её, — твёрдо сказал Остап. — Буду ей и отцом, и матерью.
Похороны были простыми. Соломию похоронили на маленьком деревенском кладбище в Ольшанке, под старой липой. Баба Стефа стояла у могилы с окаменевшим лицом. Рядом с ней — Остап, крепко державший на руках запелёнутую Наденьку. Они не плакали при людях. Слёзы придут позже, в глухой ночной тишине. А сейчас нужно было держаться. Ради этой маленькой жизни, которая только началась.
