Денис замер в дверях, а потом тяжело опустился на стул.
— Вот как, — произнёс он ровным тоном, но Соломия видела, как побелели костяшки его пальцев. — И какова же причина?
— Я несчастна, Денис. Мы совершили ошибку. Я хочу вернуться домой.
— В свою глушь? — он криво усмехнулся. — К своим коровам и навозу? Не смеши меня, Соломия! Ты же там задохнёшься через неделю!
— Возможно, — она пожала плечами. — Но это мой выбор.
Денис поднялся. Его лицо исказилось от гнева. Она никогда не видела его таким разъярённым и уязвлённым одновременно.
— Ты неблагодарная дрянь, — процедил он сквозь зубы. — Я вытащил тебя из грязи, дал тебе всё!
— Ты не дал мне главного — уважения! — перебила Соломия, тоже вставая. — Я была для тебя просто красивой вещью. Трофеем, который ты выиграл у своего друга!
Он замолчал, поражённый этими словами. А потом сжал кулаки:
— Убирайся. Сегодня же. И не надейся, что получишь хоть копейку!
Выйдя из квартиры, Соломия почувствовала, как огромная тяжесть сползает с её плеч. Ей было страшно, но невероятно легко. Отправив Виктору короткое сообщение: «Сделано. Еду домой», она села на ближайший автобус до Житомира. Глядя в окно, как серые столичные пейзажи сменяются золотыми лесами, она нежно погладила живот. «Мы едем домой, маленький. Там нас ждут».
Тем временем Денис сидел в своём кабинете, стеклянным взглядом уставившись в стену. Третий день после её отъезда. Стук в дверь вывел его из оцепенения — на пороге стоял Виктор.
— Я слышал, что случилось, — сказал он, проходя внутрь. — Ты как?
— Прекрасно, — Денис налил себе полный стакан коньяка. — Как человек, которого бросила жена. Заявила, что хочет вернуться в свою деревню. Представляешь? К своим огородам! Неблагодарная пустышка.
Виктор едва заметно вздрогнул от этих слов, но сохранил невозмутимое выражение лица.
— Может, с ней что-то случилось? — осторожно предположил он. — Что-то, о чём она не смогла рассказать?
— Да скорее всего просто нашла себе какого-нибудь богатенького пациента, — горько усмехнулся Денис. — Соломия всегда падка на красивую жизнь. Красивая обёртка, а внутри — пустота. Трофейная жена, которую я когда-то выиграл у тебя, друг.
Виктор до боли стиснул подлокотники кресла.
— Ты правда так думаешь о женщине, с которой жил? — спросил он тихо. — Возможно, она просто нашла в себе смелость признать, что не любит тебя.
Денис пристально посмотрел на друга:
— Почему ты её защищаешь? Ты ведь тоже когда-то по ней сох. А знаешь, что самое смешное? Иногда я думал, что с тобой она была бы куда счастливее.
Эти слова повисли в воздухе тяжёлой, душной тучей. Виктор ничего не ответил. Вскоре он попрощался и вышел, оставив Дениса наедине с его алкоголем и уязвлённым самолюбием.
А Соломия тем временем шла по родной Ольшанке. Воздух был чистым, морозным, пах дымом и сосновой хвоей. У своей калитки она остановилась, вдруг почувствовав острый страх. А что, если мать не простит? Что, если прогонит?
Она толкнула деревянную калитку и вошла во двор. Баба Стефа рубила дрова у сарая — размеренно, с силой, которую трудно было представить в немолодой женщине. Она не слышала шагов дочери. Замерла с поднятым топором, только когда почувствовала на себе взгляд.
— Мама… — одними губами произнесла Соломия.
Топор выпал из рук Стефании, глухо ударившись о землю. Женщина смотрела на дочь долгим, опустошённым взглядом. Будто за месяцы разлуки она выплакала все эмоции.
— Живая… — только и сказала мать. — А я уже думала…
Она не закончила фразу, но Соломия всё поняла.
— Прости меня! — выдохнула девушка, и слёзы градом покатились по её щекам. — Прости меня, мама!
Стефания сделала шаг навстречу. Её грубые, покрытые мозолями руки обхватили лицо дочери так бережно, будто оно было из тончайшего фарфора. Она крепко прижала её к груди, и Соломия вдохнула этот самый родной на свете запах — дров, хлеба и чабреца.
— Глупенькая моя, — плакала Стефания, целуя её волосы. — Какая же ты худенькая стала… Пойдём в дом, дитя. Домой.
В доме почти ничего не изменилось. Те же выцветшие занавески на окнах, та же большая печь, натопленная до уютного тепла, тот же деревянный стол, накрытый чистой скатертью. Только, казалось, прибавилось седины в волосах матери и морщин на её лице. Соломия долго рассказывала о своей жизни в Киеве, о работе в регистратуре, о горьком разочаровании в муже. Она умолчала лишь о Викторе и своей беременности, решив подождать, пока наберётся сил доверить даже матери эту главную тайну.
Баба Стефа слушала молча. Только её руки, лежавшие на коленях, время от времени сжимались в кулаки. Будто она изо всех сил боролась с желанием ударить того городского хлыща, который так жестоко надругался над её ребёнком, а может — и саму себя за то, что когда-то не удержала, не предупредила, не спасла.
— На вот, поешь, — сказала Стефания, когда Соломия закончила свою исповедь, и поставила перед дочерью тарелку горячего наваристого борща. — Совсем исхудала на тех городских харчах.
Соломия послушно взяла ложку. Борщ пах детством, укропом, домашней сметаной и тем особым духом, который могла создать только печь в их старом доме. После столичной еды из полуфабрикатов это было похоже на возвращение в рай.
— И что теперь? — спросила мать, не глядя на дочь, будто боялась увидеть в её глазах ответ. — Останешься или дальше куда-нибудь поедешь?
— Останусь, мама. Если примешь, — тихо ответила Соломия. Так и должно было случиться.
— Дом большой. Места хватит, — Стефания просто кивнула, будто именно этого и ждала.
В этих будничных словах скрывалось столько невысказанного: и облегчение, и радость, и затаённый страх, что дочь снова может куда-то исчезнуть. Мать не стала расспрашивать, почему она решила остаться. Просто приняла это как данность, как принимала все прочие удары судьбы.
Вечером, когда Соломия уже готовилась ко сну в своей девичьей комнатке, у калитки послышался знакомый рокот двигателя. Это тарахтел мотоцикл Остапа.
— Каждый вечер приезжает, — тихо сказала Стефания, выглядывая в окно. — Дрова рубит, по хозяйству помогает. А сам всё на дорогу смотрит. Не вернулась ли, мол…
Соломия подошла к окну. В свете уличного фонаря она увидела знакомую фигуру — всё такую же жилистую, подтянутую, с широкими надёжными плечами. Остап стоял у забора, не решаясь войти, но и не уезжал. Будто сердцем чувствовал, что сегодняшний вечер не такой, как все предыдущие.
— Позвала бы его, — посоветовала мать.
— Ты уверена? — Соломия вздохнула. — Он же…
— Знаю, — кивнула Стефания. — Зови.
Она накинула тёплый платок и вышла на крыльцо. Через минуту до Соломии донёсся её голос:
— Остап! Заходи в дом, чаю попьём!
Скрипнула калитка. Шаги на крыльце были осторожными, будто парень боялся спугнуть внезапную удачу. Потом дверь открылась, и он вошёл — с пылающими от мороза ушами, смущённый, но с такой безумной надеждой в глазах, что у Соломии перехватило дыхание.
— Здравствуй, Соля! — сказал он, и в этих двух словах уместилась вся его любовь: простая и безусловная, как восход солнца.
— Здравствуй, Остап, — ответила она. И вдруг все оправдания, которые она так долго готовила, показались совершенно лишними.
Они сидели за столом втроём. Пили горячий чай с малиновым вареньем, говорили о каких-то пустяках, об урожае, о погоде, о том, как Остап недавно перекрыл крышу на их сарае. Это был обычный деревенский разговор, но в нём было столько тепла, столько ощущения настоящего дома, что Соломии хотелось плакать.
Когда Остап собрался уходить, она вызвалась проводить его до калитки. В морозном воздухе их дыхание превращалось в густые облачка пара. Над головой сияли звёзды — такие яркие, каких никогда не увидишь сквозь киевский смог.
— Я так рад, что ты вернулась, — сказал Остап, пристально глядя ей в глаза. — Очень рад.
— Я тоже, Остап, — Соломия едва улыбнулась. — Я тоже рада.
Он помолчал, а потом произнёс то, что, наверное, сотни раз повторял про себя за эти долгие месяцы:
— Я ждал тебя. И всегда буду ждать.
В его словах не было ни упрёка, ни требования — только констатация факта, простого и нерушимого, как те звёзды над их головами.
Время шло. Соломия помогала матери по хозяйству, хотя Стефания всячески старалась беречь её от тяжёлой работы, будто интуитивно чувствуя её состояние. Остап приезжал каждый вечер, молча брался за мужскую работу во дворе, ужинал с ними, а перед уходом долго говорил с Соломией обо всём на свете. С каждым днём она всё яснее понимала, что с этим человеком ей хорошо и удивительно спокойно.
Через две недели после своего возвращения Соломия наконец решилась. После ужина, когда Остап уже собирался домой, она попросила его задержаться.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — произнесла она, когда они остались вдвоём в полутёмных сенях. — Что-то очень важное.
— Я слушаю тебя, Соля, — Остап посмотрел на неё серьёзно, без тени улыбки.
И она рассказала. Всё, как было. О своём несчастливом браке, о встречах с Виктором, о чувствах, вспыхнувших между ними. А потом, глубоко вдохнув, прошептала:
— Я жду ребёнка, Остап. От него. От Виктора.
