Её вывели в дежурную часть. Вместо киношного таксофона полицейский просто молча подвинул ей стационарный телефон на стойке, предупредив: «Три минуты. И без глупостей».
Кира взяла трубку, лихорадочно перебирая в голове варианты. Денег на дорогого адвоката у неё не было. Родителей тоже. Её армейские друзья были разбросаны по всей стране: кто-то всё ещё на фронте, кто-то на реабилитации, кто-то пытается справиться с собственными демонами и безработицей — типичный набор «подарков», которые получаешь за защиту своей страны.
Она набрала единственный номер, который знала наизусть, но на который не звонила уже больше года. Гудки шли долго. Раз. Два. Три. Она уже собиралась положить трубку, когда на том конце прозвучал резкий, бодрый голос:
— Шевчук на связи.
Горло Киры предательски сжалось.
— Шева… Это Кира. Ткач.
Повисла долгая пауза. Настолько долгая, что Кира подумала, будто связь оборвалась. А потом прозвучало:
— Ткач?! Господи боже, ты где пропала? Что с голосом? Где ты?
— В изоляторе временного содержания. В Киеве. Мне нужна помощь.
— Что случилось? Коротко и по делу.
Кира изложила всё как есть, без эмоций и лишних деталей, будто сдавала рапорт. Кофейня. Издевательства мажоров над ветераном. Драка. Арест. Гайдай-старший. Яна Шевчук, её бывшая командир медроты, слушала не перебивая. Она идеально владела этим навыком ещё со времён эвакуаций на Востоке, когда Кира кричала ей в рацию данные о потерях, а Шеве приходилось за секунды принимать решения о приоритетности эвакуации машин в условиях неполных данных.
Когда Кира закончила, Яна помолчала.
— Ты уложила на пол сына Виктора Гайдая?
— Ты знаешь его?
— Все знают Гайдая. Застройщик, владелец половины коммерческой недвижимости в столице, человек, который открывает двери в кабинеты ногами. Его сыночек — ещё та мразь, вылетел из двух элитных гимназий за буллинг, но папины деньги всегда подчищали за ним следы.
— Значит, мне конец, — выдохнула Кира.
— Скорее всего. Но есть варианты. — Снова пауза. Было слышно, как щёлкает зажигалка. — У тебя удостоверение УБД при себе? Выписка из приказа о наградах есть?
— Дома. А что?
— А то, что ты не просто подралась на улице. Ты защищала человека. И не кого-нибудь, а ветерана с инвалидностью. Ты — бывшая боевая медичка. В ситуации, когда их было двое, а ты одна. Это не хулиганство, Кира. Это то, чему мы тебя учили: оценка угрозы и её нейтрализация.
В груди у Киры что-то дрогнуло. Может быть, надежда, а может — просто отчаянная иллюзия.
— Яна, я уже не в армии. Моя тактическая подготовка не даёт мне права ломать руки гражданским.
— Твоя подготовка даёт тебе право защищать себя и других. И она доказывает твою адекватность в критических ситуациях. Сколько у тебя официально подтверждённых эвакуаций из-под огня?
— Пятнадцать… может, чуть больше.
— А наград?
— Орден «За мужество» и медаль.
— Я это знаю, потому что сама писала на тебя представление, — голос Яны изменился. Исчезла дружеская интонация, вместо неё появился тот самый стальной командирский тон, который когда-то заставлял целые подразделения работать как часы. — Слушай мой приказ. Никаких сделок со следствием. Ничего не подписывай. Скажи им, что требуешь адвоката и пользуешься статьёй 63 Конституции — отказываешься давать показания. И жди.
— Шева, у меня нет денег на суды с Гайдаем.
— А тебе и не надо. Я сделаю несколько звонков. Есть люди, которые помнят, что ты делала в тех окопах. Дай мне время.
— Я не хочу быть благотворительным проектом.
— Это не благотворительность. Это правило: свои своих не бросают. Не делай глупостей, пока я не дам команду. Поняла?
— Так точно, — Кира едва заметно улыбнулась впервые за сутки.
— Вот и хорошо. Держи строй.
В трубке запищали короткие гудки. Кира положила телефон на стойку. Её сердце всё ещё колотилось, но чувство полной обречённости немного отступило. Последние полтора года она потратила на то, чтобы вычеркнуть войну из своей жизни, стать простой медсестрой, забыть о прошлом. Но оказавшись в коридоре райотдела под угрозой тюрьмы за спасение человека, она почувствовала, как старые, вбитые на уровне рефлексов алгоритмы снова активируются.
Конвоир отвёл её обратно в камеру. Анжела Мороз ждала её у решётки.
— Позвонили? — спросила следователь, скрестив руки на груди.
— Да.
— Нашли адвоката?
— Работаю над этим.
Выражение лица Мороз неуловимо изменилось. Возможно, это было уважение, а возможно — просто сочувствие к человеку, который не понимает масштабов катастрофы.
— Пока вы разговаривали, юристы Гайдая передали новое предложение. Сделка стала лучше. Прокурор готов переквалифицировать дело на мелкое хулиганство. Административка. Никакой тюрьмы. Судимости не будет. Всё, что вам нужно, — публично извиниться на камеру и подписать запрет приближаться к их детям на сто метров.
Кира посмотрела следователю прямо в глаза.
— Передайте им, что я отказываюсь.
— Вы уверены? Другого такого шанса не будет.
— Я уверена.
Мороз пожала плечами. — Как знаете. Завтра утром — суд по избранию меры пресечения. Прокурор будет просить содержание под стражей с альтернативой залога.
— Какой размер залога?
— Тысяч двести гривен. Минимум.
Двести тысяч. У Киры на зарплатной карте было от силы пятнадцать тысяч, и ещё немного наличных дома, отложенных на ремонт стиральной машины. Математика была жестокой и простой.
— У меня нет таких денег, — тихо сказала она.
— Тогда вы останетесь гостьей СИЗО до самого суда по существу, — кивнула Мороз, будто и не ожидала другого ответа. — Попробуйте поспать. Вы выглядите так, будто сейчас потеряете сознание.
Следователь ушла. Щёлкнул замок. Кира осталась наедине с гудением ламп и криками соседей по камерам. Она легла на деревянную лавку, подложив руку под голову. Ей приходилось спать и в худших условиях: на полу медицинского «Богдана», в подвалах, содрогавшихся от прилётов, в кладовке реанимации, когда не хватало сил дойти домой. Это было просто ещё одно испытание.
Но усталость никак не переходила в сон. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней вставало лицо Данила Бондара. То, как он стоял в кофейне, глядя, как её арестовывают. Как Гайдай приказывал ему «знать своё место». Она думала о том, куда Данил пошёл потом. Есть ли у него дом, или это просто слово, оставшееся в прошлом? В безопасности ли он сейчас? Не найдут ли его мажоры снова, чувствуя полную безнаказанность? И не разрушила ли она собственную жизнь совершенно напрасно?
На рассвете ей принесли завтрак — кусок чёрствого хлеба, жидкую овсянку сомнительного цвета и сладкий чай. Кира заставила себя съесть всё. Армейская привычка: ешь, когда дают, потому что в следующий раз могут дать нескоро.
Около полудня в коридоре снова послышались шаги. На этот раз Анжела Мороз пришла не одна. Рядом с ней шёл мужчина лет тридцати пяти, одетый в безупречный, но не кричащий костюм, с дорогим кожаным портфелем. Его осанка была идеально прямой, а взгляд — цепким и сосредоточенным.
Мороз открыла дверь.
— У вас посетитель.
Мужчина вошёл в камеру и протянул ей руку.
— Кира, добрый день. Меня зовут Денис Панасюк. Я руководитель адвокатского объединения «Панасюк и партнёры».
Кира растерянно пожала ему руку.
— Я… я не вызывала адвоката.
— Нет, но его вызвала Яна Шевчук. Мы с «Шевой» пересекались на Донбассе в двадцать втором. Когда она рассказала мне о вашей ситуации, я сказал, что буду рад защищать вас.
— Я не потяну ваши услуги, господин Денис. У меня просто нет…
— Считайте это возвратом долга, — мягко перебил он. Его глаза на мгновение стали очень серьёзными. — Яна когда-то вытащила меня из-под миномётного обстрела и сорок минут держала турникет на моей бедренной артерии, пока мы ждали эвакуацию. Если бы не она, я бы истёк кровью в той посадке. Так что… когда она звонит и говорит, что кому-то нужна помощь, я не задаю вопросов о деньгах. Я просто беру материалы и еду.
Он едва заметно улыбнулся:
— К тому же я давно искал повод размазать юристов Виктора Гайдая по стенке. Они самоуверенные, безнаказанные и очень часто ошибаются из-за ощущения собственного всемогущества. Это делает процесс их уничтожения чрезвычайно приятным.