Меня зовут Алексей. Мне тридцать пять, я работаю Team Lead в одной из ведущих киевских IT-компаний. У меня есть младший на четыре года брат Назар, замечательная жена Алина и семилетняя дочка Лиля. Мы удочерили Лилю, когда ей было три, и это было лучшее решение в нашей жизни. В семейной иерархии я испокон веков занимаю место «надёжного тыла». Я тот самый старший брат, который заглядывал родителям в рот, хорошо учился и сейчас зарабатывает достаточно, чтобы быть полезным. Я — тот, кто всегда приезжает раньше, чтобы помочь разложить тяжёлый стол-книжку, кто без лишних вопросов чинит домашнюю технику и кто никогда не повышает голос. Меня любят в этой семье, наверное, именно потому, что я функционален.
Пасха в квартире родителей на Дарнице — это нерушимый, почти сакральный ритуал. Накрахмаленная белая скатерть, запах свежевыпеченных куличей и хрена, от которого щиплет глаза, веточки вербы в вазе. Мой брат Назар, как всегда, опаздывает. Он влетает в квартиру в последний момент вместе со своим девятилетним сыном Максом. Макс — шумный, неуправляемый и избалованный мальчишка, настоящий центр родительской вселенной. Мама называет его не иначе как «мой маленький генерал», и все остальные в квартире автоматически становятся его подчинёнными.
Мы вошли в гостиную, держа в руках роскошную плетёную корзину, которую Алина заботливо собирала полночь. Там был кулич из крафтовой пекарни и собственноручно расписанные крашенки. Алина нежно держала Лилю за плечо, подбадривая её. Малышка сжимала в руках свой подарок для бабушки — рисунок, над которым она сидела несколько вечеров. На нём были изображены большие куличи с посыпкой и мы все, держащиеся за руки. Лиля подняла на меня свои большие, полные надежды глаза, словно спрашивая: «Им понравится?». Я тепло улыбнулся и прошептал: «Это лучший рисунок в мире, солнышко».
— Освящённые куличи и корзину несите на кухню! — скомандовала мама, суетясь у плиты. — Верхнюю одежду аккуратно вешайте в шкаф, не бросайте где попало.
Отец коротко кивнул мне из коридора, даже не отрываясь от телевизора.
— Лёша, там нож затупился, подточи быстро, надо ветчину резать.
Лиля робко заглянула в гостиную, где уже стоял накрытый стол. Она увидела красивую посуду, праздничные салфетки и блестящие вилки. Она подняла пальчик и тихо спросила:
— Папа, а где моё место?
— Рядом со мной, как всегда, — ответил я.
— Всё, садимся, Христос воскрес! — громко провозгласила мама, заходя с миской горячей картошки.
Она поставила полную тарелку перед Максом ещё до того, как он успел сесть на стул. Мальчишка уже жевал крашенку, а рядом его ждала дополнительная порция мясной нарезки. Он довольно скалился, чувствуя себя королём этого праздника. Лиля тихонько подошла к своему стулу и посмотрела на стол. Перед ней не было ничего. Только пустой кусок скатерти, на котором даже не лежала салфетка.
Я старался сохранять спокойствие, хотя внутри уже закипало возмущение.
— Мама, — сказал я как можно легче. — Тут для Лили не хватает тарелки и приборов.
Мама даже не подняла глаз, раскладывая еду остальным.
— Ой, Лёша, посуды на всех не хватило. Она сильно расстроила Максика в коридоре, ты что, не видел?
Алина под столом так сильно сжала моё колено, что у меня перехватило дыхание. Её глаза расширились от шока.
— Что? — тихо переспросила она, не веря своим ушам.
Назар равнодушно пожал плечами, не отрываясь от телефона.
— Она разбила его любимую крашенку.
— Она сама треснула, когда мы стукались яйцами, — едва слышно прошептала Лиля, опустив голову так низко, что волосы закрыли лицо. — И я попросила прощения…
Мама презрительно махнула рукой, будто отгоняла назойливую муху.
— Мы не поощряем плохое поведение, особенно в такой день.
Тем временем Макс потянулся за следующим куском колбасы, и мама с радостным смехом подложила ему ещё.
— Организм растёт, пусть ест ребёнок!
Лиля положила ручки на колени. Её маленькие губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как первая слеза упала на скатерть. В этот момент я почувствовал, как внутри меня что-то треснуло и разлетелось на осколки. Всё моё многолетнее терпение, всё моё желание быть «хорошим сыном» исчезло. Мой голос прозвучал холодно, ровно и непривычно громко для этой комнаты.
— Мы едем домой.