Он просил меня подписать добровольное согласие на то, чтобы меня не спасали врачи. Если бы я действительно потерял сознание от той лошадиной дозы седативных, которую мне готовила мать, эта бумажка юридически гарантировала бы, что бригада скорой не стала бы меня откачивать.
Я очень медленно, будто едва удерживая ручку, поставил подпись. Правда, отец не знал одного маленького нюанса: несколькими часами раньше я распечатал и незаметно подменил его бланк на свой собственный, идентичный по формату, но юридически абсолютно ничтожный. Отец с огромным облегчением выдохнул, нежно похлопал меня по плечу и заботливо спрятал бумагу в свою деловую папку.
Вечером, проходя по коридору, я услышал, как папа разговаривает по телефону. Его голос был заискивающим и очень тихим. Он договаривался о решающей встрече: «Да, всё в силе. Завтра. Подъезжайте ровно в четырнадцать тридцать. Мы всё уладим, я вам головой гарантирую».
Мой желудок снова сжался. Отец назначил встречу с опасными кредиторами ровно на то же время, когда у нас должна была работать комиссия по паллиативной помощи и государственная проверка из фонда. Эти криминальные элементы должны были появиться на пороге именно тогда, когда полиция планировала свою масштабную операцию.
В воскресенье утром я проснулся ещё до восхода солнца. В девять утра я уже сидел в роскошном кабинете частного нотариуса в центре Киева. Я официально, через все реестры, отменил и безвозвратно отозвал все доверенности, медицинские согласия и финансовые разрешения, которые когда-либо подписывал на имя своего отца или матери. Нотариус, пожилая, очень придирчивая женщина в строгих очках, внимательно проверила моё психическое состояние, засвидетельствовала мои подписи и выдала мне заверенные документы. Отныне моя семья не имела на меня и моё имущество никаких юридических прав.
Вернувшись домой около двенадцати, я застал всю семью за суетливой подготовкой. Мама тщательно натирала мебель в гостиной, отец надел чистую выглаженную рубашку, Диана стояла перед зеркалом и специально тёрла глаза, чтобы они выглядели красными и заплаканными, а Артур впервые за всё время нашего знакомства надел что-то похожее на классический деловой костюм. Все они готовились к главному спектаклю своей жизни перед социальной работницей.
Я остался один в гостиной, и мой взгляд случайно упал на нижнюю полку со старыми, запылёнными семейными альбомами. Я открыл один из них наугад. Вот мне семь лет, и мы весело празднуем мой день рождения с тортом. Вот мы на Азовском море: молодой отец учит меня плавать, а маленькая Диана со звонким смехом закапывает мои ноги в тёплый песок. Улыбки на этих пожелтевших фотографиях казались такими искренними, такими неподдельными.
Я долго смотрел на эти знакомые лица и понимал, что сейчас оплакиваю семью, которой, возможно, никогда на самом деле и не существовало. Те добрые люди с фотографий умерли задолго до того, как я вернулся с войны. Их сожрала жадность. Я молча, с тяжёлым сердцем закрыл альбом, навсегда приняв эту утрату.
В 12:30 в заднюю дверь нашего дома тихонько постучали. Я открыл и быстро впустил майора Мельника. Он был одет в обычную гражданскую куртку и выглядел как рядовой гость. Мы бесшумно прошли в мою комнату. Следователь достал из кармана небольшое устройство и профессионально закрепил микрофон у меня под рубашкой, надёжно спрятав все провода.
— Если ситуация выйдет из-под контроля, скажешь слово «больница» — это наш сигнал тревоги, и мы врываемся мгновенно, — серьёзно и тихо проинструктировал он. — Мои ребята уже сидят в неприметном фургоне на соседней улице. Всё будет хорошо, Артём. Мы их возьмём.
Он по-дружески, крепко сжал моё плечо и так же незаметно вышел через задний двор, растворившись среди деревьев.
Ровно в 14:00 прозвенел мелодичный звонок в входную дверь. На пороге стояла Софья Ивановна, социальная работница из клиники «Тихая пристань». Это была очень приятная женщина лет пятидесяти, с невероятно тёплой, искренней и сочувственной улыбкой.
Моя семья тут же, словно по щелчку переключателя, включила режим идеальной, любящей семьи. Мама сразу предложила ей травяной чай, отец с почтительным, исполненным скорби видом пригласил гостью в гостиную. Софья Ивановна села на краешек дивана, открыла свой рабочий блокнот и мягким голосом начала задавать вопросы о моём текущем состоянии и потребностях в ежедневном уходе.
Они врали так вдохновенно и виртуозно, что мне становилось физически жутко. Мама со слезами на глазах рассказывала о том, как ночами вообще не смыкает глаз, измеряя мне давление. Диана дрожащим, надломленным голосом говорила, что хочет сделать мои последние дни на этой земле наполненными абсолютной любовью. Отец утверждал, бия себя в грудь, что готов отдать последнюю копейку, лишь бы мне было не так больно. Софья Ивановна растроганно кивала и что-то постоянно записывала, явно глубоко впечатлённая их семейной сплочённостью и самоотверженностью.
Но в 14:15 в дверь снова позвонили.