Было солнечное пасхальное утро. Воздух в престижном коттеджном посёлке «Лесная тишина» под Киевом пах цветущими вишнями и свежей выпечкой. Я стоял перед дверью родительского дома, держа в руках корзину с красивым куличом, украшенным сахарной глазурью. После месяцев ада на передовой, где я служил сапёром, это утро казалось каким-то параллельным миром. Я получил короткий отпуск и решил сделать семье сюрприз — не предупредил, что приеду.
Я тихо открыл входную дверь, которую днём никогда не запирали. Из кухни доносились запахи запечённого мяса и тихие голоса. Мама как раз вышла в коридор с полотенцем в руках и замерла, увидев меня на пороге.
— Христос Воскрес, мам! — с широкой улыбкой воскликнул я, ожидая слёз радости и объятий.
Но мама отшатнулась назад и побледнела, инстинктивно схватившись за дверной косяк. Из кухни тут же выбежал отец, держа за руку мою младшую сестру Алину. Её лицо стало белым как мел. Я переводил взгляд с одного на другого, и именно тогда вместо праздничного приветствия услышал это.
— Ты что… ВЫЖИЛ?! — в один голос, с совершенно неприкрытым шоком, выкрикнули они.
Я опустил корзину с куличом на тумбочку у зеркала. Яснее ясного, я увидел в их глазах не облегчение, а глубокое разочарование. Они всегда считали меня «паршивой овцой» в семье. До войны я много лет работал айтишником, жил скромно, вкладывая все заработанные деньги в криптовалюту и иностранные активы. Родители же думали, что я просто безработный чудак, который «играется в компьютер». Я надеялся, что моя служба изменит их отношение. Более того, я собирался ошеломить их новостью: мои инвестиции выросли, и я только что легализовал огромный бонус в 300 тысяч долларов. Но отец вмешался первым.
— Сынок… может, тебе стоило остаться там? Ну, знаешь, продлить контракт… — он отвёл глаза, нервно потирая руки.
Все трое вдруг подняли головы, ожидая моего ответа. Их взгляды были какими-то хищными. Что-то внутри меня сломалось в ту минуту. И я решил сказать им то, что они хотели услышать.
— Не могу, — тихо ответил я, опустив плечи. — Во время разминирования разрушенного химического завода на востоке я надышался токсичными испарениями. Это спровоцировало редкую и очень агрессивную форму рака лёгких. Мне осталось жить максимум восемь месяцев.
Едва эта ложь сорвалась с моих губ, я начал наблюдать за ними, как ястреб. На какую-то долю секунды я уловил едва заметную довольную улыбку на каждом из их лиц.
— Боже, как это ужасно! — вдруг выпалила Алина, театрально закрывая лицо ладонями.
— Но ведь государство… оно же должно выплатить хорошие деньги в случае самого худшего? — спросила мама, подходя и показательно гладя меня по руке. — Те самые пятнадцать миллионов гривен семьям…
— Да, кажется, родственники получают полную компенсацию, — кивнул я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
Той же ночью я сделал вид, что крепко уснул на диване в гостиной. Из кухни доносились приглушённые голоса. Там сидели мама, отец, Алина и её парень Вадим, который приехал на праздничный ужин.
— Когда он уйдёт, мы получим пятнадцать миллионов компенсации, — шептала мама.
— Вадим, ты наконец сможешь запустить свой стартап, как и мечтал! — радостно добавила Алина.
— А твоя идеальная свадьба будет полностью оплачена, любимая, — довольно ответил Вадим.
Я лежал в темноте и молча улыбался. За время службы я слышал десятки страшных историй о предательстве родных в тылу. Я знал, что лучшая месть — подпитать их иллюзии и позволить им уничтожить самих себя.
В течение следующих нескольких дней я играл свою роль идеально. Я «обессиленно» опирался на стены, тяжело дышал и показательно кашлял в бумажные салфетки. Когда Вадим за ужином упомянул, что мечтает о новом дорогом внедорожнике, я специально начал хрипеть.
— Жаль, что я ничем не могу помочь сейчас… — прошептал я.
И именно тогда глаза моего отца загорелись.
— Вообще-то, сынок, ты мог бы кое-что для нас подписать? — мягко спросил он на следующее утро. — Просто семейные бумаги, доверенность на представительство в органах.