Когда я закончил, следователь откинулся на спинку стула.
— Максим, тебе нужен хороший адвокат, — серьёзно сказал он. — Ты жертва покушения и мошенничества со стороны семьи, это факт. Но твоя ложь государственным органам о состоянии здоровья… Это тоже правонарушение. Адвокаты твоей семьи наверняка попытаются использовать это против тебя.
Следующие дни превратились в сплошной юридический вихрь.
Суд избрал меры пресечения. Маме отказали в залоге. Прокурор представил доказательства того, что она сознательно пыталась отравить сына смесью препаратов, имея к ним доступ. Судья признал её опасной для общества и отправил в СИЗО. Смотреть, как мать выводят из зала суда в наручниках, было физически больно, несмотря на то, что она хотела моей смерти.
Отца, Вадима и Алину выпустили под огромный залог, который частично помог собрать брат отца. Их обвиняли в сговоре, мошенничестве и подделке документов. Суд выдал строгие запретительные предписания: никто из них не имел права приближаться ко мне, звонить или писать даже через третьих лиц.
Мой телефон разрывался. Дальние родственники, дяди, тёти и кузены звонили без остановки. Одни кричали, что я психопат, который посадил собственных родителей. Другие говорили, что всегда знали о гнилой сущности моей семьи. Семейный чат в Viber превратился в поле боя. В конце концов я просто выключил старый телефон и купил новый номер, который дал только адвокату, Ковалю и Тарасу.
Мой адвокат заключил соглашение с юристами Государственного фонда. Они согласились не выдвигать против меня уголовных обвинений за фиктивные медицинские данные при условии, что я буду главным свидетелем против отца, который совершил реальный взлом системы. Однако мне пришлось заплатить серьёзный административный штраф за введение государственных органов в заблуждение. Это съело немалую часть моего бонуса, но это была адекватная цена за свободу.
Через две недели мне позвонили с неизвестного номера. Хриплый голос сообщил, что арест двух коллекторов не отменяет отцовского долга, и предложил мне «по-хорошему» всё оплатить. Я молча записал разговор и передал Ковалю. Следователь заверил, что они уже накрывают всю их сеть, но посоветовал быть осторожным. Я установил в своём пентхаусе бронированную дверь, современную сигнализацию и камеры. Каждый неожиданный звук заставлял меня вздрагивать, но со временем тревога начала отступать.
Я превратил пентхаус в настоящий дом. Купил нормальную мебель, развесил фотографии со службы — там были лица ребят, которые действительно были моей семьёй.
Я нашёл хорошего психотерапевта, которая специализировалась на семейных травмах. На первом сеансе я долго не мог объяснить, что чувствую. Радость, что выжил? Вину за обман? Скорбь по семье? Она сказала, что это нормально. Что у травмы нет чётких правил, и мы будем учиться жить с этим дальше.
Однажды вечером ко мне приехал Тарас. Мы сидели на открытом балконе, пили безалкогольное пиво и смотрели на огни ночного Киева. Мы впервые не говорили о судах.
Я признался ему, что иногда мне снятся сны, где семья радуется моему возвращению с фронта. Где всего этого ужаса не было.
— Все хотят, чтобы семья их любила, Макс, — тихо сказал Тарас, глядя на город. — Это заложено в нас природой. И то, что они оказались гнилыми, не делает тебя дураком из-за того, что ты надеялся на другое.
Прошло несколько месяцев. Суды ещё шли, но я уже выстроил свой новый мир. Я устроился на неполный рабочий день в столичный Ветеранский хаб — помогал ребятам с оформлением бумаг и поиском юристов. Мне было спокойно среди тех, кто понимал меня без лишних объяснений.
Тот старый диктофон-часы лежал в ящике моего стола. Как напоминание о том, что доверие больше нельзя просто дарить. Его нужно заслужить.
Я не был абсолютно счастлив. Но я был в безопасности. И сейчас этого прочного фундамента мне было вполне достаточно, чтобы строить свою жизнь дальше.