«Я знаю, где ты, и знаю, что ты ждёшь ребёнка. От кого — тоже знаю», — это был почерк Вадима. Мирослава почувствовала, как холодеют руки. «Но не надейся на чудо. Марко не приедет в твоё болото. Он только что обручился с дочерью влиятельного столичного чиновника. Для него карьера всегда была важнее наивных девочек. Надеюсь, вы будете очень счастливы — ты и твой новый муж, который с радостью подобрал объедки с чужого стола».
Мирослава молча подошла к печи и бросила письмо в огонь. Она смотрела, как языки пламени пожирают бумагу. Вместе с этим письмом в ней сгорело что-то гораздо более важное. Сгорела последняя надежда. Она перестала ждать чуда. Марко стал для неё призраком из прошлой жизни, которая ей больше не принадлежала. Она окончательно закрыла дверь в своё сердце.
Апрель того года на Полесье выдался на редкость капризным. Он то щедро заливал чернозём затяжными холодными дождями, то неожиданно пугал ночными заморозками, от которых тонко звенели ветви деревьев. Мирославе становилось всё тяжелее. Её живот был уже совсем большим, она едва передвигалась по дому, опираясь на стены.
— Уже скоро, дочка, — приговаривала баба Ганна, со скрытой тревогой вглядываясь в осунувшееся лицо Мирославы.
— Ещё же рано, мама, — успокаивала её дочь, нежно поглаживая живот. — Ещё недели четыре до срока.
Но ребёнок внутри был на редкость беспокойным. Он постоянно толкался, переворачивался, словно ему не терпелось поскорее покинуть своё уютное убежище и увидеть этот большой мир. Назар каждый вечер подолгу сидел рядом, осторожно прикладывая своё большое ухо к животу жены, и его лицо озарялось такой чистой радостью, что Мирослава невольно улыбалась.
Однажды вечером, когда за окном завывал холодный, пронизывающий ветер, Мирослава вдруг глухо вскрикнула и побледнела, схватившись за край дубового стола. Резкая, тянущая боль пронзила поясницу и ударила вниз, заставив её согнуться пополам.
— Началось? — Ганна бросилась к дочери, подхватывая её под руку.
Назар примчался со двора в считаные секунды, услышав тревожные голоса. На его лбу выступил холодный пот.
— Беги за бабой Одаркой! — крикнула ему тёща. — Быстро, Назар, не стой! Похоже, схватки!
Старая Одарка, опытная сельская повитуха, принявшая на свои руки половину Вольшанки, осмотрела Мирославу и встревоженно покачала головой. Её морщинистое лицо стало мрачным.
— Тяжёлые будут роды, Ганна, — прошептала она так, чтобы роженица не услышала. — Ребёнок лежит неправильно.
Назара немедленно выставили из дома — мужчинам не место рядом с такой тайной. Он остался на крыльце. Часами ходил туда-сюда, сжимая кулаки, и каждую минуту заглядывал в тёмное окно с немым, отчаянным вопросом. Ночь опустилась на село. Схватки накатывали одна за другой, изматывая Мирославу, отнимая её последние силы.
— Что-то не так, — Одарка вытерла пот со лба. — Слишком долго мучается девочка. Нужен фельдшер.
В три часа ночи в окно настойчиво постучали. На пороге стоял молодой сельский фельдшер Роман, которого Назар притащил чуть ли не силой. Парень только что окончил медицинское училище и ещё не имел большого опыта, но это была единственная надежда. Везти Мирославу в районную больницу по разбитым ночным дорогам означало бы верную гибель.
Роман быстро вымыл руки, осмотрел женщину и смертельно побледнел. Его голос дрогнул, когда он обратился к Ганне:
— Она теряет жизненные силы. Ребёнок в опасности, и мать тоже. Держите её крепче, будем спасать!
То, что происходило дальше, навсегда врезалось в память бабы Ганны как самый страшный сон. Нестерпимая боль, сбитое дыхание дочери, дрожащие руки молодого фельдшера, который делал всё возможное своими скудными инструментами. А потом тишину разорвал резкий, пронзительный, но такой желанный крик младенца.
— Девочка! — выдохнул Роман, передавая крошечный свёрток бабе Одарке. — Живая! Слава Богу, живая!
Мирослава, потратив на этот крик последние капли своей жизни, едва подняла голову с подушки. Её лицо было белым, как мел, а дыхание — поверхностным и прерывистым.
— Дайте… мне… — прошептала она бескровными губами.
Одарка осторожно поднесла запелёнутого младенца. Мирослава дрожащими пальцами коснулась крошечной тёплой щёчки и улыбнулась какой-то странной, нездешней, прозрачной улыбкой.
— Яринка… Её будут звать Яринка. Моё ясное солнышко…
А потом её рука безвольно упала на кровать. Глаза медленно закрылись. Роман бросился к ней, лихорадочно пытаясь нащупать пульс, что-то кричал, требовал лекарства, но было поздно. Сердце молодой женщины, не выдержав чрезмерной нагрузки, остановилось.
— Я ничего не смог сделать, — Роман опустил глаза, пряча слёзы бессилия. — Она отдала все силы ребёнку. Простите…
Дверь распахнулась. На пороге стоял Назар. Одного взгляда на неподвижное тело любимой ему хватило, чтобы понять всё. Его могучие колени подкосились. Он упал у кровати, схватил холодную руку жены и прижал к своим губам, издав глухой, нечеловеческий стон, от которого стыла кровь.
Ганна, раздавленная горем, подошла к нему и положила руку на его широкое плечо, содрогавшееся от рыданий.
— У нас дочь, Назар. Она назвала её Яринкой.
Мужчина медленно поднял голову. Посмотрел на ребёнка, который тихо сопел на руках повитухи. Он поднялся, неловко, но с невероятной нежностью взял младенца и прижал к своей груди. Маленькая Яринка вдруг затихла, словно почувствовав безопасность.
— Я воспитаю её, — твёрдо сказал Назар, и в его заплаканных глазах появилась несгибаемая сталь. — Я буду ей и отцом, и матерью. Никому не отдам.
Похороны были тихими. Мирославу похоронили на старом сельском кладбище под раскидистой липой. Баба Ганна стояла у свежей могилы с окаменевшим от горя лицом. Рядом — Назар, крепко державший на руках запелёнутую Яринку. Они не плакали при людях. Нужно было держаться ради этой маленькой жизни, которая только началась такой страшной ценой.
Через несколько недель, разбирая вещи дочери, чтобы освободить место для детской одежды, Ганна наткнулась на маленькую дерматиновую тетрадь. Это был дневник Мирославы. Сначала мать не хотела его читать, но желание ещё раз «услышать» голос своего ребёнка оказалось сильнее.
Листая страницы, она узнала всё. О золотой клетке Вадима, о тайной, светлой любви к Марку. И о том самом жестоком письме, которое окончательно убило в ней надежду. Но последняя запись поразила старую женщину больше всего.
«Назар — лучший человек в мире. Он знает о ребёнке. Я рассказала ему всё. Я думала, он возненавидит меня, а он сказал, что примет малыша как своего. Я не заслуживаю такой невероятной, жертвенной любви…»
Ганна закрыла тетрадь и горько заплакала. Назар знал. Всё это время он знал, что Яринка — не его кровь. И всё равно обвенчался с Мирославой, приняв чужого ребёнка всем своим большим сердцем.
Они стали семьёй. Странной, сшитой из боли и надежды, но настоящей. Назар работал в лесничестве, баба Ганна вела хозяйство, а маленькая Яринка росла, купаясь в такой безграничной любви, которая компенсировала ей всё на свете.
Девочка была необычной. Умной, с упрямым полесским характером, но с какой-то утончённой городской грацией. Назар обожал её. Для него она была солнцем. Он собственноручно вырезал ей из дерева маленьких коней, делал свирели. Брал с собой в лес, учил слушать птиц и находить самую сладкую землянику.
Но счастье было недолгим. Яринке не исполнилось ещё и трёх лет, когда богатырское здоровье Назара дало сбой. Неумолимая, тяжёлая болезнь начала выпивать из него жизнь капля за каплей.
Девочка была слишком мала, чтобы осознать трагедию. Она часто забиралась к отчиму на колени, когда он сидел у горячей печи, тщетно пытаясь согреться.
— Папе холодно? — спрашивала она, касаясь его впалых щёк своими тёплыми ладошками.
— Нет, пташка моя, — тихо отвечал он, обнимая её дрожащими руками. — Просто папа очень устал.