Тем временем в Киеве Вадим сидел в своём роскошном кабинете, стеклянным взглядом уставившись в панорамное окно. Третий день после её отъезда. Его самолюбие было раздавлено. Стук в дверь вырвал его из тяжёлых раздумий — на пороге стоял Марко.
— Я слышал, что случилось, — сказал он, осторожно проходя внутрь и садясь в кожаное кресло напротив. — Ты как?
— Прекрасно! — Вадим нервно дёрнул галстук, будто тот вдруг стал его душить. — Как человек, от которого сбежала жена. Заявила, что столичная жизнь ей не подходит. Представляешь? Захотела вернуться к своим огородам и гусям. Неблагодарная, пустая кукла.
Марко до боли стиснул подлокотники кресла, но на его лице не дрогнул ни один мускул.
— Может, с ней что-то случилось? — сдержанно предположил он. — Что-то, о чём она просто побоялась тебе рассказать?
— Да скорее всего нашла себе какого-нибудь богатенького идиота, — горько и презрительно усмехнулся Вадим. — Мирослава всегда была падка на красивую обёртку. Трофейная жена. Приз, который я когда-то выиграл у тебя, друг. А внутри — пустота.
Марко пристально посмотрел на друга, чувствуя, как между ними навсегда разрастается пропасть.
— Ты действительно такого мнения о женщине, с которой жил под одной крышей? — спросил он тихо. — Возможно, она просто имела смелость признать, что никогда тебя не любила.
Вадим резко обернулся. В его глазах вспыхнуло подозрение, смешанное с яростью.
— Почему ты её защищаешь? Ты же тоже когда-то на неё слюни пускал. Знаешь, что самое смешное? Иногда я думал, что с тобой эта сельская принцесса была бы счастливее. Вы бы читали друг другу стихи.
Эти слова повисли в воздухе тяжёлой, душной тучей. Марко ничего не ответил. Вскоре он попрощался и вышел, оставив Вадима наедине со своей обидой. План работал. Теперь оставалось только подождать, пока пыль уляжется, и поехать за Мирославой.
А сама Мирослава тем временем шла по родной улице в Вольшанке. Осенний воздух был кристально чистым, морозным, он пах дымом из труб и влажной хвоей. У своей перекошенной деревянной калитки она остановилась. Её сердце колотилось от страха. А что, если мама не простит? Что, если прогонит со двора ту, которая когда-то так презрительно отзывалась о родном доме?
Она нерешительно толкнула калитку. Баба Ганна как раз рубила дрова возле старого сарая. Её движения были размеренными, в них чувствовалась та крестьянская сила, которую трудно представить в немолодой женщине. Она не услышала тихих шагов. Замерла с поднятым топором лишь тогда, когда почувствовала на себе взгляд.
— Мама… — одними губами прошептала Мирослава.
Тяжёлый топор выпал из рук Ганны, глухо ударившись о сырую землю. Женщина смотрела на дочь долгим, опустошённым взглядом. Будто за эти месяцы разлуки она выплакала все слёзы, и теперь внутри осталась только пустота.
— Живая… — выдохнула мать. — А я уже думала…
Она не закончила фразу. Мирославе и не нужны были слова. Она бросилась вперёд, упала на колени прямо в холодную осеннюю грязь и обхватила ноги матери.
— Прости меня! — зарыдала она, и слёзы градом покатились по исхудавшему лицу. — Прости меня, мама! Какая же я была дура!
Ганна наклонилась. Её грубые, покрытые мозолями руки бережно обхватили лицо дочери. Она крепко прижала её к груди, и Мирослава вдохнула этот самый родной на свете запах. Запах прощения.
— Глупенькая моя девочка, — плакала мать, целуя её холодные волосы. — Какая же ты худая стала, аж светишься… Пойдём в дом. Ты дома.
В доме ничего не изменилось. Та же большая печь, натопленная до уютного тепла, те же выцветшие занавески, тот же деревянный стол. Только в мамином волосе прибавилось седины. Мирослава рассказала о своей жизни в Киеве, о работе, о разочаровании в Вадиме. Она умолчала лишь о Марко и своей беременности, решив подождать, пока наберётся сил доверить даже матери эту самую большую тайну.
Вечером, когда стемнело, у двора знакомо затарахтел мотоцикл.
— Это Назар, — тихо сказала Ганна, выглядывая в окно. — Каждый вечер приезжает. Дрова рубит, по хозяйству помогает. А сам всё на дорогу смотрит. Ждёт.
Мирослава подошла к окну и увидела в свете фонаря его надёжные, широкие плечи. Она накинула платок и вышла на крыльцо. Назар вошёл во двор осторожно, будто боялся спугнуть видение. Увидев её, он замер. В его глазах вспыхнула такая безумная, светлая радость, что у Мирославы перехватило дыхание.
— Здравствуй, Мирослава, — сказал он просто. И в этих словах уместилась вся его любовь.
Следующие недели прошли в тихом, размеренном ритме. Назар приходил каждый день, помогал матери, а вечерами подолгу разговаривал с Мирославой. С каждым днём она всё яснее понимала: с этим человеком ей не страшно.
И однажды вечером она решилась. Попросила Назара задержаться в полутёмных сенях.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начала она, нервно теребя край кофты. — Что-то, что изменит всё.
— Я слушаю тебя, — он посмотрел на неё серьёзно.
И она рассказала. О встречах с Марком, о чувствах, вспыхнувших между ними. А потом, сделав глубокий вдох и мысленно готовясь к худшему, прошептала:
— Я жду ребёнка, Назар. От него. От Марка. Мы договорились, что я пережду здесь, а потом он приедет и заберёт меня.
Слова тяжело упали во влажный воздух сеней. Назар стоял неподвижно. Только его большие кулаки крепко сжались. Мирослава закрыла глаза, ожидая крика, презрения, брани. Она понимала, насколько жестоко поступает, рассказывая мужчине, который любил её всю жизнь, о ребёнке от другого.
Но Назар сделал шаг вперёд и бережно взял её ледяные ладони. В его глазах была тихая боль, но ни капли ненависти.
— Он правда приедет за тобой? — спросил он глухо.
— Обещал, — ответила она, хотя глубоко в душе уже пускал корни страх.
— Я не буду тебя держать, — сказал Назар. — И не буду мешать твоему счастью. Но знай…
Он сделал паузу, подбирая нужные слова.
— А если… — голос Мирославы вдруг сорвался. Ощущение его надёжных рук давало такую опору, какой у неё не было никогда в жизни. — А если я не захочу его ждать? Если я останусь здесь? Ты бы… принял меня с чужим ребёнком?
Назар посмотрел на неё долгим, пронзительным взглядом.
— Для меня это дитя не будет чужим. Если это твой ребёнок, Мирослава, значит, он будет и моим.
Через три недели в маленькой деревянной церкви Вольшанки они обвенчались. Село гудело, как растревоженный улей. «Вернулась из города не с пустыми руками, а с приплодом!», «Окрутила дурака!» — шептались соседки. Но Назар оставался совершенно глух к сплетням. Он светился от счастья. Перекрыл крышу, смастерил новую печь, подготовил светлую комнату для малыша.
А настоящий перелом случился весной.
В сельсовет пришло письмо на имя Мирославы. Без обратного адреса. Почерк был чужим, корявым, с глубоко вдавленными в бумагу буквами. Мирослава вскрыла конверт, когда осталась одна.