В дверь постучали — резко, нетерпеливо. Бабушка пошла открывать.
На пороге стоял высокий мужчина в дорогом городском пальто. Его лицо было серым от усталости и пережитого ужаса, но глаза лихорадочно блестели.
— Ганна? Это вы звонили?! — спросил Марко, и его голос дрогнул.
— Заходите в дом, — просто ответила она.
Марко переступил порог и быстро окинул взглядом чистую, побелённую светлицу. Его взгляд мгновенно выхватил ребёнка на руках у девочки возле кровати.
— Данилко! — он бросился вперёд и упал перед ним на колени прямо на деревянный пол.
Яринка отшатнулась, крепче прижимая свёрток. Марко замер, глядя на маленькую девочку умоляющими, полными слёз глазами.
— Пожалуйста… Это мой сын.
Ганна подошла и мягко положила руку на плечо внучки.
— Отдай его, Яринка. Это его папа.
Девочка медленно, с явной жалостью протянула младенца. Марко бережно, с невероятным трепетом принял малыша, крепко прижав его к своей груди. Его широкие плечи содрогались, а по щекам бесконтрольно текли горячие слёзы.
— Живой… Целый… Мой мальчик… — безумно шептал он, покрывая поцелуями лобик сына.
И именно в тот миг, подняв заплаканные глаза, он впервые по-настоящему посмотрел на девочку, которая только что держала его ребёнка. Посмотрел — и застыл, словно поражённый током.
Тонкое, благородное лицо. Высокие скулы. Светлые косы. Но главное — глаза. Большие, цвета лесного ореха, с особым миндалевидным разрезом и той самой искрой упрямства, которую он каждое утро видел в собственном зеркале. Это были глаза его рода. Глаза его матери. Глаза, которые невозможно было спутать ни с чьими другими.
Мороз пошёл по его коже. Марко словно смотрел в своё собственное прошлое.
— Кто… Кто эта девочка? — его голос сорвался на хриплый шёпот. Он перевёл ошеломлённый взгляд на Ганну.
Женщина глубоко вздохнула. Момент истины настал.
— Это моя внучка. Ярина, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза. — Дочь Мирославы.
Слова старой женщины упали в полную, звенящую тишину дома. Марко смотрел на девочку, не моргая, словно боялся, что видение исчезнет. Семь лет. Она родилась семь лет назад — именно тогда, когда, по словам Вадима, у Мирославы случился выкидыш, после которого она просила её не искать.
— Сколько ей лет? — переспросил он, хотя его аналитический ум уже сам складывал рассыпанные пазлы этой страшной мозаики.
— Семь. В апреле исполнилось, — тихо, но чётко ответила баба Ганна. — Мирослава не пережила тех родов. Её сердце остановилось.
Комната вмиг наполнилась густой тишиной. Даже маленький Данилко, словно чувствуя колоссальную значимость этого момента, не издавал ни звука. Только мерно тикали старые ходики на стене — неумолимо отсчитывая секунды новой жизни, которая только что началась для всех присутствующих в этой сельской хате.
Марко смотрел на девочку. На свою дочь.
— Яринка… — он словно пробовал это имя на вкус. Оно идеально ей подходило. Светлое, весеннее.
Девочка осторожно кивнула, настороженно глядя на незнакомца, который теперь держал на руках её найденного малыша. Что-то в его лице казалось ей странно знакомым. Словно она смотрела на собственное отражение в глубоком колодце, только взрослое и мужское.
— Я… — Марко попытался заговорить, но горло снова перехватил спазм. Он откашлялся и начал сначала, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче: — Ты очень хорошо заботилась о Данилке. Спасибо тебе, Яринка. Ты его спасла.
— Он хороший, — просто ответила девочка. — Как живая куколка. Я бы очень хотела его оставить, но бабушка сказала, что красть чужое — это грех.
Марко перевёл взгляд на Ганну. В его глазах теперь светилась не только безграничная благодарность за спасённого сына, но и отчаянное желание понять прошлое.
— Нам нужно поговорить, — глухо сказал он. — Наедине.
Старая женщина понимающе кивнула.
— Яринка, пташка, сбегай-ка к тёте Марии на соседнюю улицу, попроси у неё немного свежего козьего молока, — попросила она внучку.
Девочка неохотно поднялась, бросила последний тоскливый взгляд на младенца и вышла из дома. Едва за ней закрылась дверь, Ганна и Марко долго смотрели друг на друга. Старая сельская женщина, измученная тяжёлой жизнью, и успешный столичный юрист. Казалось бы, между ними пролегла непреодолимая пропасть, но их навсегда соединили две жизни: Яринки и Данилки.
Разговор оказался долгим и болезненным. Марко узнал о том, как Мирослава вернулась домой, как Назар благородно принял её с ребёнком под сердцем. Узнал о жестоком письме от Вадима, которое окончательно сломило волю Мирославы. Ганна же услышала о том, как Марко получил фальшивое письмо якобы от самой Мирославы, где говорилось о потере ребёнка и просьбе навсегда исчезнуть. Пазлы сложились. Вадим солгал им обоим. Он разлучил их, сыграв на доверии друга и отчаянии жены.
И вдруг снаружи послышался шум ещё одного автомобиля. Елена, не в силах ждать новостей в Киеве, наняла такси и поехала следом за мужем в неизвестное село. Она ступила на сельский двор, густая весенняя грязь мгновенно облепила её дорогие итальянские туфли, но женщина даже не обратила на это внимания. Она резко распахнула дверь дома.
— Данилко! — прошептала она, бросаясь к мужу и забирая ребёнка из его рук. Она прижала малыша к груди, жадно вдыхая его родной запах. Слёзы облегчения градом катились по её лицу.
И только когда первая волна абсолютного материнского счастья немного схлынула, Елена заметила взгляд мужа. Он был направлен куда-то мимо неё — на крыльцо, где только что появилась девочка с кувшином молока в руках.
— Елена, — Марку было трудно подбирать слова. — Есть кое-что, о чём нам нужно срочно поговорить.
И она узнала всё. О девушке из прошлого, о короткой, но роковой любви, о беременности и о подлости Вадима. Елена видела, как эта многолетняя ложь терзала её мужа даже сейчас. Она перевела взгляд на девочку. Русые волосы, сосредоточенное лицо и те же глубокие тёмные глаза… Глаза её Данилки. Что-то сжалось внутри неё, но это была не ревность. Это было глубокое человеческое сострадание.
— Ты уверен? — спросила она тихо.
— Сердцем чувствую, — ответил Марко. — Она — моя дочь.