В зале воцарилась мёртвая тишина.
Алина посмотрела на него. И вдруг почувствовала, как страх внутри неё исчезает. На его место пришла злость. А злость превратилась в абсолютную ясность.
— Я не предлагаю ничего насчёт «каждого бездомного», — её голос прозвучал резко и чётко, как выстрел. — Я говорю конкретно о Григории Тарасовиче. О человеке, который рисковал жизнью, чтобы ваши коллеги могли сидеть в таких же безопасных кабинетах. Когда вы отправляли его в ад, вы дали ему обещание позаботиться о нём.
Она подалась вперёд, глядя прямо в глаза депутату.
— Я выполнила своё обещание перед ним с помощью куска хлеба и сырка. А вы выполнили своё с помощью стопки бумаг, под которыми его заживо и похоронили.
Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Депутат Гнатюк окаменел. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но так и не нашёл слов. Журналисты на задних рядах начали лихорадочно печатать на своих ноутбуках.
Елена Драч тактично кашлянула.
— Госпожа Коваленко… вы верите, что эту систему можно исправить?
— Я верю, что мы обязаны это сделать, — твёрдо сказала Алина. — Потому что если мы начинаем уважать людей только тогда, когда узнаём об их медалях и секретных статусах… тогда мы уже проиграли как общество.
Её голос слегка дрогнул, но она не остановилась.
— Григорий Тарасович был героем не только из-за своего послужного списка. Он был героем потому, что даже оказавшись на самом дне, забытый всеми, он каждое утро просыпался с достоинством. Он заслуживал большего. Они все заслуживают большего. И если мне нужно сидеть здесь и доказывать вам, что жизнь ветерана имеет ценность… тогда я вообще не понимаю, что мы здесь делаем.
Никто не осмелился её перебить.
Тогда поднялась генерал Косач.
— Уважаемая председатель, если позволите.
Драч кивнула. Генерал подошла к микрофону.
— С сегодняшнего дня Главная инспекция создаёт специальную оперативную группу по делам ветеранов с засекреченными профилями. Мы выделяем сто пятьдесят миллионов гривен в новосозданный Мемориальный фонд имени Григория Тарасовича. Эти средства пойдут на экстренную помощь и социальное сопровождение.
Косач перевела взгляд на Алину.
— И я назначаю госпожу Коваленко главным координатором по связям с общественностью этого фонда. Она будет контролировать распределение грантов.
Глаза Алины округлились.
— Что?
Генерал едва заметно улыбнулась.
— Она, как никто другой, знает, как выглядит настоящая ответственность.
Слушание продолжалось ещё час. Депутаты спорили о бюджетах, имплементации и надзоре. Но Алина почти ничего не слышала.
Когда всё закончилось и она вышла в кулуары, её мгновенно окружила толпа репортёров. Вспышки камер, микрофоны, вопросы сыпались со всех сторон.
— Госпожа Коваленко, каково это — изменить государственную политику?
— Вы бросите работу в больнице?
— Что вы хотите передать другим ветеранам?
Полковник Гайдай и несколько офицеров создали живой коридор, чтобы провести её сквозь толпу. Но один вопрос всё же прорвался сквозь шум.
— Каково это — проснуться знаменитой?
Алина остановилась. Развернулась к камере и тихо, но очень чётко ответила:
— Я не хочу быть знаменитой. Я хочу, чтобы Григория помнили.
Эти несколько секунд из выпуска новостей разлетелись по сети тем же вечером.
Прошло шесть месяцев. Изменилось всё, и одновременно — не изменилось ничего. Алина продолжала жить в своей крошечной съёмной комнате на Борщаговке и каждое утро ездила на том же скоростном трамвае. Но теперь она работала в Центральном военном госпитале три дня в неделю уже как дипломированная медсестра, наконец окончив колледж. Остальные два дня она посвящала управлению Мемориальным фондом имени Григория Тарасовича.
Фонд разросся до масштабов, которых никто не мог предвидеть. Помимо выделенных государством ста пятидесяти миллионов гривен, они собрали ещё более шестидесяти миллионов частных пожертвований после того, как видео с выступлением Алины в парламенте стало вирусным. На первом этапе они профинансировали десять мощных инициатив: программы поиска и помощи бездомным ветеранам, центры психологической реабилитации и бесплатную юридическую клинику, которая помогала бывшим военным продираться сквозь дебри бюрократии.
Однажды Алина сидела в своём небольшом кабинете при госпитале, просматривая заявки на второй транш финансирования. Сорок три запроса. Она не сможет помочь всем, но сделает всё возможное, чтобы удовлетворить максимум.
Её телефон тихо завибрировал. Сообщение от генерал-майора Виктории Косач: «Отличная работа с отбором грантов. Выпьем кофе на следующей неделе?»
Алина улыбнулась и быстро ответила: «Да. Я принесу бутерброды».
За эти полгода они стали чем-то вроде хороших друзей, несмотря на пропасть в возрасте и статусе. У Косач был младший брат — офицер, погибший в 2004 году в Ираке во время миротворческой миссии украинского контингента в Эль-Куте. Генерал, как никто другой, понимала, что чувствуют семьи, когда государственная машина даёт сбой.
В тот же день после обеда, делая обход, Алина заметила в зоне ожидания одинокую девушку. Ей было чуть за двадцать. Русые волосы, собранные в небрежный хвост, усталые глаза и тактическая флисовая куртка оливкового цвета, которая была ей размера на три велика. Она сидела, сгорбившись, обхватив себя руками, и пустым взглядом смотрела на кафельный пол.
Алина подошла к автомату, купила два стаканчика горячего кофе и подошла к девушке.
— Вы пьёте чёрный или с надеждой? — мягко спросила она.
Девушка вздрогнула и удивлённо подняла взгляд. А потом уголки её губ едва заметно дрогнули.
— С сахаром, если можно.
Алина протянула ей бумажный стаканчик.
— Я Алина. Работаю здесь.
— Оксана. Я… я пытаюсь разобраться со своими документами на протезирование и выплаты. Они постоянно гоняют меня по кругу, говорят принести ещё какую-то справку из другой области.
— Кем служили?
— Боевым медиком. Списали полгода назад по состоянию здоровья.