Юля захлопала глазами, переваривая информацию, а потом издала высокий, истерический смешок.
— А то что, Миша? Что ты нам сделаешь?
— А то, — тихо сказал я, — я буду вынужден исполнить свои обязанности собственника.
Вадим сделал угрожающий шаг в мою сторону.
— Обязанности, видите ли, — процедил он, выпячивая грудь, словно мы были подростками на заднем дворе школы.
Моя мама прошептала:
— Вадим, прошу тебя. Я не выношу криков.
Я тоже не люблю криков. Я предпочитаю эффективность. Мой голос оставался абсолютно спокойным. Я достал телефон и положил его на стол экраном вверх.
Там было открыто приложение электронной почты. Первое письмо было адресовано председателю правления кооператива со всеми приложенными доказательствами. Второе письмо — моему знакомому адвокату. Третье — в налоговую инспекцию, с сообщением о незаконной предпринимательской деятельности. А еще у меня был открыт чат в мессенджере с мастером по имени Тарас, который в эту самую минуту ждал в своем фургоне через два дома отсюда. Я вызвал его с трассы в ту же секунду, когда получил сообщение от отца о «путанице».
Вадим увидел экран, и его осанка мгновенно сдулась.
— Ты блефуешь. Ты этого не сделаешь.
— Я не блефую, — сказал я. — И я уже нажал «отправить» на первом письме.
Юля в отчаянии обернулась к нашей матери, ее глаза наполнились наигранными слезами.
— Мама, скажи ему! Скажи ему, что мы же семья! Это же неправильно!
Но моя мама впервые за много лет не посмотрела на Юлю. Она смотрела прямо на меня. Ее голос дрожал, но слова прозвучали удивительно четко:
— Миша, — сказала она, — делай то, что должен.
Краска сошла с лица Вадима. В своем последнем, отчаянном порыве он снова указал пальцем на моего отца, используя тот же агрессивный жест, с которого начался этот конфликт.
— Старик, на выход!
Я сделал шаг, физически закрывая собой отца. Мои руки были абсолютно твердыми; я каждый день держу в них человеческий мозг, пульсирующий жизнью, меня не испугает какой-то мелкий мошенник.
— Если ты ткнешь пальцем в моего отца еще хоть раз, — сказал я очень тихо, — единственная дверь, в которую ты выйдешь, будет дверью полицейской машины.
Раздался звонок в дверь.
Тишина. Даже мультики в телевизоре, казалось, стали тише.
Юля попробовала последний аргумент, ее голос срывался от искусственной жертвенности:
— Ты такой жестокий, Михаил. Ты просто отворачиваешься от собственной семьи!
Я тяжело, устало выдохнул.
— Я просто закончил финансировать твой образ жизни, Юля. Это не предательство. Это установление границ.
Вадим пробормотал что-то себе под нос:
— Мы еще посмотрим…
Он дернулся к столику, видимо, чтобы схватить выписку или порвать бумаги, словно уничтожение копий могло отменить официальные реестры. Я просто спокойно собрал документы, убрал их в папку и повернулся к отцу.
— Папа, — спросил я, — ты хотел бы остаться в своей гостиной?
Он тяжело сглотнул.
— Да.
— Тогда все, кто не имеет законных оснований здесь находиться, пожалуйста, идите собирать свои чемоданы.
Никто не пошевелился. Звонок в дверь прозвучал во второй раз. Тарас. Всегда пунктуальный.
Процесс принудительного выселения растянулся на три долгих часа. Распутывать хаос всегда сложнее и дольше, чем его создавать.
Тарас, крепкий мастер-медвежатник, профессионально и быстро менял сердцевину замка на входной двери, пока Вадим устраивал жалкое представление на подъездной дорожке. Он вполголоса ругался с Юлей по телефону, лупил ногами по шинам своего внедорожника и явно пытался дозвониться до какого-то своего «решалы», который сказал бы ему то, что он хотел услышать. Пес охрип от лая. Дети передвигались по дому как виноватые тени, запихивая одежду в спортивные сумки и время от времени поглядывая на меня с таким ужасом, будто я мог взорваться.
Но я не взрывался.