Гордиенко отвернулся к доске. Мел заскрипел с такой силой, что, казалось, вот-вот сломается. Он выводил трехэтажные дроби, логарифмы, нелинейные переменные, сплетавшиеся в причудливую паутину, созданную чьим-то жестоким разумом. Это было модифицированное диофантово уравнение, усложненное элементами абстрактной алгебры, — монстр, которого большинство даже талантливых выпускников института не смогли бы просто правильно прочитать, не то что решить.
Профессор сделал шаг назад, самодовольно скрестил руки на груди и посмотрел на свое творение.
— Твое время пошло. Пять минут, — бросил он.
Илья стоял и неотрывно смотрел на доску. Его сердце должно было вылетать из груди. Его ладони должны были вспотеть от ужаса. Все инстинкты кричали ему сдаться: положить мел, тихо извиниться, вернуться на свое место и попытаться просто выжить в этом институте дальше.
Но происходило что-то другое. Где-то в глубине его сознания вспыхнуло воспоминание. Четкое, яркое и бесспорное.
Он уже видел эту комбинацию символов.
Окружающий мир вдруг сузился до размеров зеленой доски. Огромный лекционный зал исчез. Исчезли насмешливые взгляды мажоров, исчез заносчивый профессор. Остался только голос отца: «Цифры не лгут, сынок. Лгут только люди».
Его отец работал именно над этим уравнением в конце девяностых годов. В тех самых старых тетрадях, которых никто никогда не видел. А на полях рядом с этим монстром была короткая, уверенная надпись: «Решено. Метод С».
Илья помнил это решение наизусть. Каждый шаг, каждое математическое преобразование, каждый элегантный, нестандартный ход, превращавший абсолютно невозможное в гениально простое.
Он поднял руку с мелом к доске.
— Что ты делаешь? — брезгливо фыркнул Гордиенко. — Не позорься на публике. Просто признай, что ты полный ноль в этом, и убирайся.
Но Илья начал писать.
Его рука двигалась с невероятной уверенностью. Цифры лились сплошным потоком, символы выстраивались в идеальные, стройные ряды. Его подход был абсолютно нетипичным. Он не использовал ни одного стандартного университетского метода, ни одной формулы из классических учебников. Это была логика, которой Гордиенко никогда в жизни не видел. И не мог видеть, ведь этот метод не публиковался ни в одном пособии. Он принадлежал мертвому гению.
Самодовольная улыбка на лице Гордиенко начала блекнуть.
Прошло тридцать секунд. Илья не останавливался.
Студенты с первых парт, которые еще минуту назад перешептывались и смеялись, вдруг подались вперед. В зале воцарилась гробовая тишина. Происходило что-то совершенно непонятное.
Прошла минута. Доска стремительно заполнялась ровными белыми строками, а невозможное уравнение шаг за шагом теряло свою неприступность, превращаясь в логичное, завершенное доказательство. Гордиенко сделал шаг ближе к доске. Его лицо побледнело, глаза лихорадочно бегали по написанному.
— Этот метод… Это не… Откуда ты… — профессор начал запинаться.
Илья не отвечал. Он не сбавил темпа и даже не обернулся.
Девяносто секунд. Юноша поставил последнюю точку, положил мел на подставку и медленно повернулся к аудитории.
— Готово.
Девяносто четыре секунды. Именно столько понадобилось девятнадцатилетнему парню, чтобы разгромить задачу, которая годами считалась нерешаемой.
Аудиторию будто парализовало. Гордиенко стоял как вкопанный и смотрел на доску. Его взгляд скользил по строкам: он маниакально проверял, искал хотя бы одну ошибку, хотя бы малейшую неточность. Ее не было. Решение было безупречным, завершенным и невероятно изящным.
— Это… это невозможно, — голос Гордиенко сорвался на хрип. — Ты не мог… Это невозможно…
— Все правильно, профессор, — голос Ильи звучал спокойно и твердо. — Вы сами можете это проверить.
Кто-то с задних парт неуверенно захлопал в ладоши. К нему присоединился еще один студент, потом еще двое, и через миг вся аудитория взорвалась аплодисментами.
— Тихо! — заорал Гордиенко, и его лицо налилось багрянцем. — Всем замолчать!
Аплодисменты стихли, но непоправимое уже произошло. Обычный студент-бюджетник из провинции, который работает ночами на складе, только что унизил «неприкасаемого» профессора перед сорока свидетелями.
Гордиенко резко повернулся к Илье. Его руки откровенно дрожали.
— Откуда ты знаешь этот метод?! — прошипел он. — Этого подхода нет ни в одной литературе! Кто тебе его дал?
— Мой отец, — спокойно ответил Илья.
— Твой отец? — тон Гордиенко вдруг изменился. Что-то едва уловимое, темное и скользкое мелькнуло в его глазах. — Кто твой отец?
— Его звали Алексей Савенко. Он умер, когда мне было шесть.
На одно короткое, крошечное мгновение идеальная маска Гордиенко треснула. Она разлетелась на осколки. В глазах влиятельного профессора Илья увидел чистый, животный ужас. Панику, которую невозможно было сыграть.
Но уже в следующую секунду Гордиенко взял себя в руки. Его взгляд снова стал ледяным.
— Пара окончена! Всем вон из аудитории! Немедленно! — закричал он.
Студенты поспешно хватали свои рюкзаки и планшеты, толкаясь в дверях. Илья остался стоять на месте.
— Савенко, — голос Гордиенко дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Ты еще пожалеешь об этом. Жди вызова.
Слухи по институту разлетелись со скоростью лесного пожара. Уже к вечеру общежития только и гудели о том, что произошло в 248-й аудитории. История обрастала невероятными подробностями с каждым новым пересказом.
— Ты слышал? Какой-то второкурсник просто размазал Гордиенко у доски! Решил его коронное уравнение за минуту! Старика чуть инсульт не хватил!
Студенты, которые раньше даже не замечали Илью, теперь активно обсуждали «того самого гения с галерки». Мессенджеры разрывались от сообщений с незнакомых номеров, кто-то пытался добавить его в друзья в соцсетях.
Но Илья не хотел этой славы. Он вернулся в свою холодную комнату в общежитии, запер дверь на замок и попытался снова стать невидимым. Но у него ничего не вышло. Чувство тревоги разрасталось в груди, словно опухоль. Реакция Гордиенко на имя его отца… Это было не просто удивление. Это было узнавание. Это был страх человека, которого настигло его прошлое.
Через два дня Илья понял, почему.
Электронное письмо из деканата пришло в 15:47. Тема: «Срочный вызов. Подозрение в грубом нарушении академической добросовестности».
Илья перечитал сообщение трижды. Каждое слово било, как кнутом. Нарушение добросовестности означало обвинение в мошенничестве. А это, в свою очередь, означало немедленное отчисление и потерю всего, ради чего он так тяжело работал.
Ровно в 16:00 он переступил порог роскошного кабинета профессора Гордиенко. Массивная дубовая дверь закрылась за ним с глухим звуком, напоминавшим удар крышки гроба.
Гордиенко сидел в своем большом кожаном кресле. Он выглядел спокойным, собранным и смертельно опасным. Перед ним на столе лежала идеально выровненная стопка бумаг.
— Садись, Савенко, — сухо бросил он.
Илья сел на жесткий деревянный стул для посетителей. Контраст был очевиден: хозяин кабинета смотрел на него сверху вниз.
— Буду с тобой откровенен, — Гордиенко сцепил пальцы в замок. Его голос звучал медово и ядовито. — Твой маленький перформанс у доски два дня назад вызвал у меня серьезные подозрения.
— Подозрения?
— Твое решение было слишком идеальным. Слишком быстрым и слишком глубоким для студента… твоего социального уровня и происхождения.
Илья почувствовал, как внутри закипает ярость.
— Моего происхождения?
— Давай без иллюзий, мальчик, — Гордиенко наклонился вперед. — Ни один второкурсник не решает такие задачи за полторы минуты. Особенно тот, кто приехал из депрессивной дыры, по ночам таскает коробки на складе логистической конторы и едва сводит концы с концами. Ты не мог сделать это сам. Это мошенничество.
— Я не мошенничал.
— Тогда объясни мне! — профессор резко повысил голос. — Объясни, как ты это сделал?! Где ты взял это решение? Купил в даркнете? Заплатил хакерам, чтобы они взломали серверы нашей кафедры?
