Я спал уже минут сорок. Это был тот глубокий, тяжёлый сон без сновидений, который приходит только после изматывающей недели. Вдруг экран моего телефона вспыхнул на тумбочке, прорезав темноту комнаты, словно сигнальная ракета. Мне шестьдесят три года. Из них больше тридцати я отдал адвокатской практике в области семейного права.
Моё тело до сих пор вздрагивает от неожиданных ночных звонков. Это как рефлекс у старых солдат на звук выхлопной трубы, напоминающий выстрел. Никто никогда не звонит в два часа ночи, чтобы сообщить хорошие новости. Просто никогда.
Имя, высветившееся на экране, заставило моё сердце остановиться ровно на один удар. «Соля. Внучка».
Она звонила мне. Восьмилетняя девочка, которая сейчас должна была сладко спать в своей кровати в большом доме в Брюховичах — элитном пригороде Львова. Там, где идеально подстриженные газоны, высокие заборы, а соседские улыбки настолько же натянуты, насколько и безупречны. Там всё всегда выглядит прекрасно, пока не решишься заглянуть за фасад. Я поднял трубку ещё до того, как прозвучал второй гудок.
— Соля, пташка, что случилось? — мой голос был хриплым со сна, но предельно собранным.
То, что я услышал в ответ, трудно было назвать плачем. Это был тот жуткий, надрывный звук, который издаёт ребёнок, когда уже выплакал все слёзы до последней капли, и теперь его маленькое тело просто судорожно хватает воздух.
— Дедушка… — она произнесла это слово так, будто оно было единственным, за что она могла ухватиться в этом мире.
Я уже сидел на краю кровати. Моя рука автоматически нащупала очки. Мозг уже начал расчёты. Это старая профессиональная привычка: тридцать лет в семейном праве учат тебя выстраивать в голове алгоритм действий ещё до того, как твои ноги коснутся холодного пола. Расстояние от моей квартиры в Киеве до их дома — больше пятисот километров. На машине — часов шесть-семь, если без пробок. Самолётом — меньше часа. Отсчёт времени пошёл на секунды.
— Я здесь, моя хорошая, — сказал я мягко, но твёрдо. — Я с тобой. Расскажи мне, что случилось.
— Они уехали.
Всего два слова. Я попросил её повторить, потому что мой мозг просто отказывался воспринимать услышанное.
— Кто уехал, солнышко?
— Папа… и мама… и Лесик, — на имени брата её голос снова сломался. Лесик. Её сводный брат, биологический сын Антона и Натальи. Одиннадцатилетний мальчишка, унаследовавший их форму подбородка, их манеру смеяться и, как выяснилось, их планы на семейный отдых.
— Они уехали во Францию… В тот большой парк развлечений с аттракционами.
Я замолчал. Воздух в лёгких будто застрял.
— Скажи это ещё раз.
— Они поехали кататься на аттракционах, — повторила она тише. В её голосе вдруг зазвучал стыд. Будто это была её вина. Будто она сделала что-то плохое. — Без меня. Они сказали… сказали, что в понедельник мне надо в школу, и что нет смысла брать меня с собой. Но ведь у Лесика тоже школа! Дедушка… — она больше не могла держаться и просто разрыдалась в трубку. — Почему? Почему они не взяли меня?
Здесь мне нужно сделать небольшое отступление, чтобы вы поняли всю абсурдность моего состояния в ту секунду. Я — человек, который в своё время перекрёстно допрашивал судей и глазом не моргнул. Я выступал в апелляционном суде с температурой под тридцать девять, потому что от этого зависела судьба моего клиента. Я смотрел в глаза родителям и сообщал им новости, которые сломали бы кого угодно: о лишении родительских прав, об изъятии детей. И я всегда делал это со спокойным лицом и ровным голосом, потому что того требовала профессия.
Но той ночью, сидя на краю кровати в своей киевской квартире в сотнях километров от внучки, я вынужден был крепко прижать кулак к губам, чтобы не выкрикнуть вслух всё, что я думал о своём сыне и его жене.
— Ты ни в чём не виновата, слышишь меня? — сказал я, едва взяв себя в руки. — Абсолютно ни в чём.
— Тогда почему?
— Я ещё не знаю, пташка. Но я обязательно узнаю.
Я ещё не подозревал этого, но это обещание — «я узнаю» — станет самым важным делом моей жизни за последнее десятилетие.
В 2:11 ночи я набрал своего соседа, Василия Ивановича. Ему семьдесят один, он бывший авиамеханик с завода «Антонов» и единственный человек в моём окружении, который воспринимает ночные звонки как нечто совершенно обычное.
— Богдан, — ответил он после первого же гудка абсолютно бодрым голосом. Я никогда не понимал, как ему это удаётся.
— Василий, мне нужно, чтобы ты присмотрел за моей собакой.
Короткая пауза.
— На сколько дней?
— Не знаю. На несколько точно. Может, дольше.
— Опять та малышка из Львова? — спросил он.
Я тяжело вздохнул:
— Да.
— Через десять минут зайду за ключами.