Вот за что я люблю Василия. Ни одного лишнего вопроса. Мы знакомы двадцать два года, и этот человек никогда не лез в мои дела, кроме тех моментов, когда это было жизненно необходимо. Такие друзья — на вес золота.
Я забронировал билет на самолёт прямо с телефона, ещё сидя в пижаме. Вылет в 6:15 утра из Жулян, посадка во львовском аэропорту имени Даниила Галицкого чуть больше чем через час. Кто-то скажет, что лететь туда — всё равно что ехать в дорогом автобусе, где ещё и предлагают кофе, но в два часа ночи я не собирался садиться за руль на шесть часов. Мне шестьдесят три, а не тридцать. Моя спина приняла это решение много лет назад.
Потом я сделал то, чего не делал уже очень давно. Я зашёл в свой домашний кабинет, открыл нижний левый ящик стола и достал оттуда старый цифровой диктофон. Из тех, что размером с зажигалку. Когда-то я брал его на каждую встречу с клиентами, ещё до того, как всё перешло в смартфоны и облачные хранилища. Маленький. Незаметный. Я сказал себе, что это просто привычка. Старый адвокатский инстинкт. Позже я пойму, насколько правильным было это решение.
Мой рейс приземлился во Львове в 7:20 утра. У меня была только небольшая дорожная сумка, кожаный портфель, диктофон в нагрудном кармане и тридцать лет опыта семейных трагедий, которые сейчас тяжёлым камнем давили на грудь.
В аэропорту я арендовал серебристую «Шкоду», салон которой агрессивно вонял химическим освежителем с запахом хвои (всегда интересно, какой реальный запах пытаются скрыть такой концентрацией). Дорога до Брюховичей заняла меньше получаса.
Дом на Лесной улице выглядел точь-в-точь так, как я его запомнил. Светлый фасад. Большой гараж на две машины. Идеальные клумбы, за которыми Наталья ухаживала с такой маниакальной одержимостью, будто от их вида зависел её социальный статус. Хотя, если подумать, в таких районах так оно и есть.
Соля, должно быть, ждала у окна, потому что входная дверь открылась ещё до того, как я подошёл к калитке. Она была в своей пижаме — розовой, с забавными нарисованными ленивцами. Её тёмные, кудрявые волосы, которым требовался ежедневный уход и специальный спрей для расчёсывания, сейчас торчали во все стороны после тревожного сна. Глаза девочки были красными и опухшими. Она плакала ещё долго после нашего разговора.
Она не сказала ни слова. Просто побежала ко мне.
Я поймал её у подножия ступенек и крепко прижал к себе. Соля обхватила мою шею руками с такой силой, будто хотела убедиться, что я настоящий, что я не мираж. Я почувствовал, как она выдохнула мне в плечо. Этот долгий, дрожащий выдох… Казалось, она задерживала дыхание последние несколько часов.
— Я держу тебя, — прошептал я, поглаживая её по спине. — Дедушка здесь. Дедушка с тобой.
Мы простояли так на дорожке довольно долго. Вокруг просыпался элитный пригород. Где-то через два дома ритмично шипел автоматический полив газона. Мужчина, выгуливавший бигля, вежливо кивнул нам, проходя мимо. Классический жест жителей таких районов: «Я вас вижу, я уважаю вашу приватность, хорошего дня».
Наконец я немного отстранился и заглянул ей в лицо.
— Ты хоть что-нибудь ела?
Она покачала головой.
— А спала?
Она едва заметно пожала плечами, но это выглядело неубедительно.
— Хорошо, — я подхватил свою сумку одной рукой, а другой крепко взял её за маленькую ладошку. — Пойдём в дом. Ты покажешь мне, где у вас что лежит на кухне, а я приготовлю тебе самый ужасный в мире омлет. Ты же знаешь, повар из меня никакой.
Она почти улыбнулась. Почти.
Сам дом начал рассказывать мне свою историю ещё до того, как Соля успела произнести хоть слово. Это ещё один мой профессиональный изъян: прежде чем читать людей, научись читать стены, в которых они живут.
В просторной гостиной вдоль коридора висела целая галерея семейных фотографий. Это была одна из тех идеально выверенных композиций, призванных кричать каждому гостю: «Посмотрите, какие мы счастливые и успешные!». Я шёл медленно, разглядывая каждый кадр с придирчивостью следователя. Вот школьное фото Лесика с прошлого года — широкая, уверенная улыбка, фирменный Антонов нос. Вот Антон с Натальей на фоне горных пейзажей в Альпах, а между ними Лесик. Все трое искренне хохочут. Чуть дальше — кубок Лесика с детского турнира по футболу на специальной полке. А рядом даже его детский рисунок красками, заботливо вставленный в дорогую деревянную раму.
Я насчитал в этом коридоре одиннадцать фотографий. Попробуете угадать, на скольких из них была Соля?
На двух. Первая — с праздника Первого звонка. Она была размещена как-то сбоку, чуть криво, будто её повесили туда в последний момент как досадную обязанность. Вторая — общий семейный портрет с новогодней фотосессии. На нём Соля стояла с самого края, на полшага позади всех остальных. Она выглядела так, словно случайно зашла в кадр чужой семьи, пока те позировали.