День рождения Лесика — в октябре. Праздник Соли — в марте. Между ними пять месяцев разницы. Это разные финансовые кварталы. Разные годы. Разные бюджеты. Но почему-то аргумент «это слишком дорого» применялся исключительно тогда, когда речь шла о приёмной дочери. Я ничего не записывал. Не было нужды. Некоторые вещи выжигаются в памяти намертво.
— Соля, — я отложил вилку. — Позволь мне спросить ещё одну вещь. И я очень прошу тебя ответить честно, даже если ты боишься, что из-за этого кому-то влетит. Ты чувствуешь, что в вашем доме к тебе и к Лесику относятся одинаково?
Воцарилась долгая тишина. Галина Петровна молча подлила мне кофе. За соседним столиком молодая пара тихо спорила, какой десерт выбрать.
— Иногда, — наконец произнесла Соля. А потом, набравшись смелости, добавила: — Но на самом деле… нет.
— Можешь привести ещё один пример? Что-то, о чём ты мне ещё не рассказывала?
Она задумалась. Снова это лицо «старой души», которая взвешивает, стоит ли доверить мне ещё одну горькую правду.
— Новогодние фотографии, — тихо сказала она. — Мы ездили в большую студию в центре. Там были такие красивые декорации, и нужно было быть в одинаковой одежде. Мама купила одинаковые красные свитера с оленями себе, папе и Лесику. А для меня… забыла.
Она судорожно вдохнула.
— Она сказала, что заказывала, но мой размер не успели доставить.
— И в чём же ты фотографировалась?
— В своём синем школьном кардигане.
Её голос был ровным, размеренным. Будто она повторяла эту историю самой себе так много раз, что стёрла все острые углы, лишь бы не было так больно.
— Но ничего страшного! — вдруг попыталась оправдать их она. — Даринка сказала, что я всё равно выглядела лучше всех, потому что выделялась на их фоне.
Золотая подруга. Из тех, кто всегда пытается найти луч света в сплошной темноте.
— А где сейчас эти фотографии? Их распечатали?
— Они висят на стене в гостиной.
Я вспомнил ту идеальную стену. Одиннадцать фото. Соля есть только на двух. Я вспомнил тот новогодний снимок. Девочка с краю, на полшага позади, в синем школьном свитере на фоне идеальной красной семьи.
Доказательство «Б».
Мы вернулись в Брюховичи около пяти вечера. По дороге я остановился у большого сетевого супермаркета и позволил Соле выбрать всё, что её душе угодно. Она взяла детский лак для ногтей с блёстками, пакетик желейных мишек и толстый журнал с кроссвордами и лабиринтами. И делала она это с той осторожной, болезненной сдержанностью ребёнка, которого слишком долго учили, что просить много — значит быть обузой. Эта её покорная скромность сломала во мне ещё один внутренний предохранитель.
Пока она устроилась за кухонным столом со своими кроссвордами и желейками, я вышел в коридор. Я долго стоял перед той идеальной фотогалереей. Потом достал телефон и методично, кадр за кадром, сфотографировал каждое изображение. Каждую рамочку. Каждую тщательно выстроенную иллюзию идеальной семьи. Я пересчитал их снова. Одиннадцать снимков. Соля — только на двух.
Я зафиксировал, кто именно присутствует на каждом фото. Потом включил свой старый диктофон и заговорил приглушённым голосом, чуть громче шёпота:
«Четверг. Ориентировочно 17:15. Город Львов, пригород Брюховичи, улица Лесная. Объект: фиксация семейных фотоматериалов в резиденции. В главном коридоре размещено одиннадцать фотографий. Несовершеннолетняя Соломия фигурирует на двух. На первой она визуально отделена от основного состава семьи. На второй — одета в вещи, контрастирующие с общим стилем остальных членов семьи, что прямо указывает на то, что ребёнка не привлекали к предварительному планированию съёмки. Оба изображения размещены в наименее освещённых и заметных зонах композиции».
Я выключил запись. Спрятал диктофон. Глубоко вдохнул и вернулся на кухню.
Соля сидела, мрачно насупившись над своим журналом с огромной сосредоточенностью.
— Дедушка, — спросила она, не отрывая глаз от страницы, — слово «параллельно» пишется с двумя «л» или с одной?
Она победно обвела найденное слово ручкой. А потом её голос резко стих:
— Ты заставишь меня вернуться к ним, когда они приедут в воскресенье?
Я посмотрел на неё. Она спросила это так буднично. Так обречённо. Будто уже заранее знала, что ответ может быть «да», и выстроила вокруг себя целую защитную стену, чтобы выдержать этот удар.
— Я ещё не знаю, пташка, — ответил я совершенно честно. — Но я хочу, чтобы ты кое-что запомнила.
Она подняла глаза.
— Что бы ни случилось, какое бы решение ни принял я или любой другой взрослый в твоей жизни, ты должна знать: ты — не запасной вариант. Ты — не обуза и не помеха. Ты — не девочка в синем свитере на чужом празднике.
Я старался держать голос ровным. Адвокатским, железным голосом, который не оставляет пространства для сомнений.
— Ты и есть главная цель, Соля. Ты — самая важная. Ты меня поняла?
Она смотрела на меня долгим, немигающим взглядом. Потом её подбородок предательски задрожал. Лишь на мгновение. Но она усилием воли заставила себя успокоиться.
— Хорошо, — прошептала она.
— Хорошо, — эхом отозвался я.
Она вернулась к своим лабиринтам. А я вернулся к своему жёлтому блокноту. Я ещё не знал этого, но это воскресенье пройдёт совсем не так, как планировал мой сын.
Антон позвонил снова в 19:52. На этот раз я поднял трубку.
— Пап! — облегчение в его голосе было мгновенным. А потом, очень осторожно: — Как она?
— С ней всё хорошо. Она рядом. Она в безопасности, — я выдержал ледяную паузу. — И в этом нет ни малейшей заслуги тех, кто сейчас гуляет по паркам Франции.
На том конце повисла тишина.
— Пап…
— Антон. — Я произнёс его имя той самой интонацией, которую использовал во время перекрёстных допросов, когда свидетелю пора было понять, что шутки кончились. — Я задам тебе один вопрос. И я требую абсолютно честного ответа. Договорились?
— …Да.
— Когда вы в последний раз брали Солю на полноценный семейный отдых?