— Ты остался, — тихо произнесла она, моргая сонными глазами. Сказала так, будто до последнего была уверена, что проснётся в пустом доме.
— Я же обещал, — ответил я.
Она села, подтянув колени к подбородку, и крепко обхватила их руками.
— Папа звонил?
— Звонил.
— Он… очень сердится?
О, если бы вы знали, как меня разозлила сама эта формулировка. Он сердится? — Нет, — мой голос оставался спокойным. — Он не сердится. Как ты себя чувствуешь? Проголодалась?
Она опустила глаза, и в её голосе вдруг зазвучал стыд:
— Мне неудобно. За то, что я позвонила тебе ночью. За то, что так сильно плакала. — Она начала нервно теребить ниточку на пледе. — Мама всегда говорит, что я слишком чувствительная. Что я делаю проблему из ничего.
Я отложил свой блокнот лицевой стороной вниз и придвинулся ближе.
— Соля, посмотри на меня.
Она несмело подняла взгляд.
— Звонить человеку, который тебя любит, когда тебе страшно, одиноко и больно — это не значит быть «слишком чувствительной». Это самое правильное, что ты могла сделать. Для этого, собственно, и существуют дедушки. — Я выдержал паузу, чтобы мои слова закрепились в её сознании. — И, чтобы ты знала, однажды я расплакался прямо во время судебного заседания. Настоящими, большими слезами. Прямо перед уважаемым судьёй.
Её глаза забавно округлились от удивления.
— Правда?
— Правда. Судья, правда, моего выступления не оценил. Зато присяжные были в восторге. — Я встал и потянулся. — А теперь быстро одевайся. Мы не будем сидеть в этих четырёх стенах весь день.
— А куда мы поедем?
Хороший вопрос. У меня ещё не было чёткого плана, но я точно знал одно: мы не останемся в этом доме, стены которого завешаны кривыми семейными галереями и воспоминаниями обо всех тех поездках, куда её не приглашали.
— Мы едем обедать. Нормальной, вкусной едой. А не тем ужасом, который я пытался выдать за омлет.
— Слава Богу, — совершенно серьёзно выдохнула она.
И я рассмеялся вслух. Впервые с того момента, как мой самолёт коснулся взлётной полосы.
Мы поехали в заведение под названием «Старая мельница», расположенное ближе к центру Львова. Это было одно из тех уютных, атмосферных кафе-пекарен, которые существуют здесь, кажется, ещё с прошлого века. Владельцы принципиально не делали модных ремонтов, сохраняя атмосферу настоящего тепла: массивные дубовые столы, вышитые салфетки, а в углу — витрина с невероятными домашними пирогами.
Соля заказала себе огромную порцию пышных сырников со сметаной и большое какао с маршмеллоу. Она озвучила заказ с той скромной вежливостью ребёнка, который привык, что ему нечасто позволяют такие роскоши. Я же попросил фирменное жаркое в глиняном горшочке и чёрный кофе. Мне шестьдесят три, и я давно смирился с тем, что люблю простую, тяжёлую еду.
Наша официантка, пожилая женщина по имени Галина Петровна — именно такое имя и подходит доброй хозяйке в подобном заведении — принесла напитки и ласково улыбнулась Соле. Взрослые всегда интуитивно чувствуют, когда ребёнку не хватает тепла.
— Хороший у тебя дедушка, золотце? — спросила Галина Петровна, ставя перед ней какао.
Соля посмотрела на меня поверх чашки.
— Да, — кивнула она. — Ничего такой.
— Высшая похвала, — улыбнулся я. Галина Петровна подмигнула нам и деликатно отошла.
Пока мы обедали, я начал делать то, чего старательно избегал всё утро. Я начал задавать вопросы. Медленно. Очень осторожно. Это выглядело как обычный разговор дедушки с внучкой, но я бы солгал, если бы сказал, что юрист внутри меня не проводил сейчас полноценный допрос свидетеля.
— Расскажи мне о своём школьном спектакле, — непринуждённо начал я. — Том, что был ко Дню Святого Николая. Твоя учительница присылала мне видео. У тебя же там была настоящая роль со словами!
На лице Соли снова появилось то самое сложное, взрослое выражение.
— Ты видел? — тихо спросила она. — У меня было целых семь реплик. Я была главной рассказчицей. Она произнесла это с тихой гордостью ребёнка, который выучил этот факт наизусть.
— А Антон с Натальей там были? — мой голос оставался абсолютно ровным.
Она опустила глаза на свои сырники.
— Папа пришёл в самом начале. Но ему пришлось быстро уйти, потому что у Лесика начиналась важная тренировка по большому теннису.
— А Наталья?
— А мама поехала с Лесиком. Чтобы он не опоздал.
Я медленно кивнул.
— А что было на твой день рождения? В марте, да? Тебе же исполнилось восемь.
— Мы ели торт, — просто ответила она. — Дома. Только мы вчетвером. Папа подарил мне планшет. — Она сделала паузу, не решаясь продолжить. — Я слышала, как они ругались вечером перед моим праздником. Мама говорила, что надо пригласить моих друзей и заказать аниматоров, но папа сказал… — она замолчала.
— Ты можешь мне рассказать, пташка.
Она начала размешивать остатки какао ложечкой.
— Папа сказал, что в октябре они делали огромный праздник для Лесика в «Карпатской Лагуне», с бассейнами и друзьями. И что мы не можем позволить себе такие дорогие праздники дважды в год. Это сильно бьёт по семейному бюджету.
Последнюю фразу она произнесла чуть другим, искусственным тоном. Тем самым голосом, которым дети бессознательно цитируют взрослых, даже не до конца понимая смысл слов.