Я отдавала восемнадцать тысяч гривен каждый месяц за то, чтобы жить в доме моих родителей, тогда как мои брат и сестра не платили ни копейки. Однажды мама заявила: если я возьму на себя больше домашних обязанностей, она, возможно, немного снизит плату. Одним вечером за ужином я сорвалась и сказала всё, что об этом думаю.
За столом повисла мёртвая тишина. А потом…
Моя собственная мать брала с меня восемнадцать тысяч гривен за право спать в комнате, где я выросла. И, чтобы вы понимали, в эту сумму не входили ни продукты, ни коммуналка, ни даже место во дворе для машины. Двор был строго зарезервирован для огромного внедорожника моего старшего брата. Я же парковалась на улице вдоль дороги, будто какая-то чужая. Нет, хуже, чем чужая. Гостям разрешали заезжать во двор. Мне — никогда.
Меня зовут Соломия. Мне двадцать семь. У меня есть четырёхлетняя дочка Даринка, которую я ласково называю Пташкой. И до недавнего времени я работала горничной в большом загородном гостиничном комплексе «Лесная Жемчужина» под Киевом.
Моя зарплата со всеми переработками и премиями составляла около двадцати пяти тысяч гривен. Так что после того, как я отдавала родителям их «арендную плату», у меня на руках оставалось ровно семь тысяч. Семь тысяч, на которые я должна была как-то кормить ребёнка, заправлять машину, покупать лекарства и вообще существовать в этом мире.
А вот часть, от которой у меня до сих пор закипает кровь. Мой старший брат Тимур, которому уже стукнул тридцать один, жил в том же огромном родительском доме в Петропавловской Борщаговке. Совершенно бесплатно. Моя младшая сестра Карина, двадцать три года, жила там же. И тоже бесплатно.
Тимур роскошно устроился в цокольном этаже, где у него была огромная спальня и личная ванная комната. Карина осталась в своей просторной детской с панорамным окном. А мы с Даринкой ютились в моей старой комнатушке на одном старом полуторном матрасе. Каждую ночь дочка во сне била меня пятками по рёбрам, будто готовилась к соревнованиям по боевым искусствам.
Тимур три дня в неделю работал барменом в столичном клубе, а всё остальное время проводил за компьютерными играми, запершись в своём подвале. Карина подрабатывала несколько часов в день в местном солярии. Ни один из них не давал матери ни гривны.
Однажды я решилась спросить маму, почему я единственная, с кого требуют деньги. Она посмотрела на меня так, будто я сморозила величайшую глупость в истории человечества, и отрезала:
— Потому что у тебя ребёнок, Соля. Вы потребляете больше ресурсов нашего дома.
Больше ресурсов. Моя четырёхлетняя девочка, чей рацион состоял из куриных наггетсов, овсянки и кусочков яблока. Именно она, оказывается, была главной обузой для семейного бюджета.
Мой отец Виктор никогда не вмешивался. Его жизнь состояла из работы, удобного кресла в гостиной и бесконечных футбольных матчей по телевизору. Он позволял моей маме, Ларисе, управлять домом так, будто это было её личное королевство. И она управляла им железной рукой.
Всё, что она делала, подавалось как невероятная услуга. Разрешить мне жить в моей же детской комнате? О, это был такой акт невиданной благотворительности, что я должна была бы каждый день писать ей письма с благодарностями. Вдобавок к этим восемнадцати тысячам она начала регулярно намекать, что мне стоило бы больше помогать по хозяйству. Говорила, что если бы я взяла на себя часть её хлопот, она могла бы пересмотреть сумму.
Могла бы. Она использовала это слово как идеальную юридическую лазейку.
И я повелась. Я каждый вечер до блеска отмывала кухню. Пылесосила огромную гостиную. Стирала вещи всей семьи: вонючую спортивную форму Тимура, рабочие блузки Карины, бесконечные джинсы отца. В свои единственные выходные я отмывала все три ванные комнаты в доме.
Только вдумайтесь: я зарабатывала на жизнь тем, что убирала чужие номера в гостинице, а потом возвращалась домой и драила другой дом — просто за привилегию платить за проживание в нём. Кожа на моих руках потрескалась и кровоточила. Даринка каждый вечер старательно клеила на мои суставы детские пластыри с принцессами, будто проводила сложную хирургическую операцию. Этот ребёнок был единственной причиной, по которой я вообще продолжала дышать и двигаться вперёд.
Возможно, вы спросите: а где же была моя бабушка во всём этом? До неё мы ещё дойдём. Поверьте, она сыграет ключевую роль в этой истории. Но на тот момент бабушка Надежда жила больше чем в ста километрах от нас, в Житомире. Мама регулярно звонила ей и щебетала, что у меня всё просто замечательно, что я счастлива жить дома и мы все как одна большая дружная семья. Бабушка верила. Почему бы ей не верить собственной дочери? О, моя мать умела врать так убедительно, будто ей за это доплачивали.
Но настал момент, когда всё сломалось.
Это был серый, слякотный февральский четверг. Типичная киевская зима, когда под ногами месиво из грязи и мокрого снега. Я отработала двойную смену в гостинице, забрала Пташку из частного садика (за который, разумеется, платила сама) и приехала домой.
Зайдя на кухню, я увидела, что вся семья сидит за большим столом. Они ели горячее жаркое с мясом. Мама не оставила мне порции. И даже не поставила тарелку. Она подняла глаза от еды и бросила:
— О, там в холодильнике есть остатки со вчерашнего, если хочешь, разогрей себе что-нибудь.