Я отпустила руку Даринки, и малышка радостно побежала к столу. Ей было четыре, она была голодна и чувствовала запах вкусной еды. Она попыталась забраться на единственный свободный стул рядом с сестрой, но Карина резко её оттолкнула:
— Осторожно, там вообще-то моя сумка стоит.
Её брендовая сумка имела своё законное место за семейным столом. Моя дочь — нет.
Именно в ту секунду внутри меня что-то треснуло. Знаете это ощущение, когда понимаешь точный момент необратимых перемен? Будто кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате. Это был он.
Но я не взорвалась. Ещё нет. Я молча достала вчерашнюю еду, разогрела её, и мы с дочкой ели стоя у кухонной стойки. Потому что все стулья перенесли в парадную столовую для «семейного ужина». Ужина, частью которого мы не были.
Настоящий взрыв случился в воскресенье.
У моей матери была нерушимая традиция — воскресные обеды по расписанию. В пять вечера все должны были сидеть за столом как штык. Я пришла. Надела на Даринку хорошенькое жёлтое платье с ромашками, которое бабушка Надежда прислала ей на день рождения. Мы сели.
Мама подала своё коронное блюдо — запечённую утку с яблоками. И, должна признать, утка была невероятная. Это единственное, с чем я не могла спорить. Но потом она посмотрела прямо на меня и сказала ледяным тоном:
— Соломия, ванная комната на втором этаже на этой неделе убрана не как следует. Если ты действительно хочешь, чтобы я подумала о снижении платы за комнату, тебе надо стараться лучше.
Прямо при всех. Будто я была прислугой. Нет, хуже прислуги, потому что прислуге хотя бы платят.
Я медленно положила вилку на стол.
— Мама, я плачу тебе восемнадцать тысяч в месяц, — мой голос дрожал, но я не останавливалась. — Тимур не платит ничего. Карина не платит ничего. Я отмываю этот огромный дом после десятичасовых смен на ногах. Я сама покупаю себе продукты, плачу за садик Даринки, за всё. А в четверг ты даже не поставила тарелку для своей внучки. У сумки Карины было место за этим столом. У моего ребёнка — нет.
За столом повисла мёртвая тишина. Тимур перестал жевать. Карина оторвала взгляд от своего смартфона. Отец перевёл глаза с тарелки на меня с таким выражением, будто только что узнал, что в комнате есть другие люди.
Мама закатила глаза и возмущённо выдохнула:
— Не могу поверить, что ты устраиваешь сцены за моим столом.
Её столом. Не нашим семейным. Её.
— За столом, который я вчера отмывала спецсредством, пока ты смотрела свои сериалы, — отрезала я.
И тогда она нанесла удар, который меня сломал. С спокойным, холодным лицом она произнесла:
— Если тебя так сильно не устраивает наша жизнь, возможно, тебе стоит подумать, подходят ли тебе вообще эти условия.
Она сказала это как вызов. Потому что прекрасно знала: мне некуда идти, а на моей карте почти нет денег. Она использовала мою беспомощность как оружие, прямо там, над этой запечённой уткой.
Что, думаете, я сделала? Поджала хвост? Почти. Старая Соломия начала бы извиняться, собрала бы грязную посуду и пошла бы тихо плакать в ванную, когда ребёнок уснёт. Но я посмотрела на свою дочь. Она сидела в своём жёлтом платьице, перебирала пальчиками кусочки яблок и совсем не понимала, что происходит.
И я подумала: чему я её учу? Что это нормально — платить деньги за то, чтобы о тебя вытирали ноги?
Я встала, отодвинула стул и сказала:
— Ты права, мама. Мне это не подходит.
Я поднялась наверх и начала собирать вещи.