Позвольте мне рассказать вам, что значит — упаковать всю свою жизнь и жизнь своего ребёнка в чёрные мусорные пакеты и два старых чемодана. Это одновременно самая грустная и самая свободная вещь, которую вы когда-либо сделаете в своей жизни. У меня было четырнадцать тысяч гривен на карте, четверть бака бензина и четырёхлетняя девочка, которая искренне верила, что мы отправляемся в какое-то невероятное приключение.
Никто не поднялся на второй этаж. Никто не постучал в дверь. Снизу доносились звуки телевизора — они просто вернулись к своему вечеру, будто ничего не произошло. Я загрузила пакеты в багажник, пристегнула Даринку в автокресле и отъехала от ворот ровно в 19:43 воскресного вечера. Я пообещала себе, что не буду смотреть в зеркало заднего вида. И я не посмотрела.
Первую ночь мы провели в дешёвом придорожном мотеле на Окружной. Девятьсот гривен за сутки. Комната насквозь пропахла старым табачным дымом, а на покрывале красовалось подозрительное пятно, происхождение которого я решила не выяснять. Но Даринка была в полном восторге, потому что в коридоре стоял автомат со снеками. Я позволила ей выбрать пачку сырных чипсов, и уже в половине девятого она сладко спала, а её маленькие пальчики были покрыты оранжевой пудрой.
А я сидела на той жёсткой кровати и плакала так горько, как никогда в жизни. И не потому, что скучала по родительскому дому. А потому, что этот грязный гостиничный номер за девятьсот гривен казался мне куда более безопасным местом, чем дом моих собственных родителей. Просто вдумайтесь в это на минуту.
На следующее утро я обзвонила, кажется, все возможные объявления в столице. В конце концов я нашла маленькую «гостинку» в старом спальном районе на левом берегу Киева. Никакого современного ремонта, старые трубы, но там были свободные квадратные метры. Восемь тысяч гривен в месяц. Хозяин, пожилой мужчина по имени Богдан, посмотрел на мою справку с работы, потом перевёл взгляд на Даринку, которая рисовала что-то на полу его кабинета, и просто сказал:
— Заезжайте сегодня. Заплатите за первый месяц, а залог разобьём на три части, чтобы вам было легче.
Совершенно чужой человек проявил ко мне больше человечности за пять минут, чем моя собственная семья за два года.
Так мы переехали в квартиру номер сорок четыре. Наши чёрные мусорные пакеты и надувной матрас, который я чудом нашла на барахолке. Ни дивана. Ни стола. Первую неделю мы ели прямо на полу. Даринка радостно называла это «пикником». Но, поверьте, начинать жизнь с полного нуля — это совсем не романтично.
Я лежала без сна каждую ночь, мысленно сводя математику своего выживания. Восемь тысяч за аренду. Садик. Бензин. Еда. Мне катастрофически не хватало денег каждый месяц. Я начала брать двойные смены в гостинице и ела только раз в день, чтобы моя дочь могла есть полноценно трижды.
Я оставляла Даринку у Марии Петровны — местной пенсионерки, которая присматривала за несколькими детьми у себя в квартире. Я привозила дочку в половине седьмого утра, а забирала почти в шесть вечера. Эта святая женщина брала с меня символические копейки и любила Даринку как родную внучку. Маленькое чудо среди сплошного мрака, правда?
Но вот в чём проблема жизни на грани выживания: она не оставляет места больше ни для чего. Я не имела права заболеть. Моя старенькая машина не имела права сломаться. У меня не могло случиться ни одной непредвиденной ситуации, потому что малейшая дополнительная трата просто уничтожила бы нас. Каждый божий день я ходила по лезвию ножа и только молилась, чтобы ветер не подул слишком сильно.
Где-то на третьей неделе Даринка начала задавать вопросы. Умный ребёнок. Иногда даже слишком.
— Мама, а почему мы больше не ездим к бабе Ларисе? — спросила она как-то вечером.
— Потому что теперь у нас есть собственный дом, Пташка, — ответила я, стараясь улыбаться.
Она нахмурилась:
— Но в этом доме нет двора с травкой.
— Зато в нём есть мы с тобой. И это гораздо лучше любого двора.
Она на секунду задумалась и выдала:
— Тогда мы можем завести собаку?
Четыре года, а она уже торгуется как профессиональный дипломат!
Но я хочу спросить вас кое о чём. Вы когда-нибудь были в ситуации, когда люди, которые должны любить вас больше всех на свете, просто… исчезают? Даже не пишут ни одного сообщения. Потому что через четыре недели после моего отъезда я не получила ни одной весточки от своей семьи. Ни одной. Будто меня просто стёрли ластиком из их жизни.
Точнее, из семейного чата в Viber меня стёрли буквально. Я проверила. Меня удалила Карина. Моя родная сестра выкинула меня из семейной группы, будто какого-то бывшего парня, с которым она рассталась пять лет назад. Если честно, это ударило по мне больнее, чем та «арендная плата».
Но всё изменил один телефонный звонок.
Это было субботнее утро в начале марта. Даринка смотрела мультики на моём телефоне, потому что телевизора у нас до сих пор не было. Я сидела на холодном полу на кухне (стульями мы ещё не обзавелись) и ела дешёвый хлеб с самым дешёвым паштетом — это был мой завтрак. Вдруг телефон зазвонил, и Даринка инстинктивно нажала на зелёную кнопку, подумав, что это часть игры.
— Алло, это Даруся! — весело прощебетала она.
И тут из динамика раздался голос.
— Дарусенька? Пташечка, это ты? А где твоя мама?
Бабушка Надежда.
Я выхватила телефон так быстро, что едва не разбила его о кафель.
— Бабушка… — выдохнула я.
— Соломия, детка, — её голос звучал напряжённо. — Я только что звонила твоей матери, трубку взял Тимур и ляпнул, что ты съехала ещё несколько недель назад. Почему никто мне ничего не сказал? Почему ты мне не сказала?