Бабушка Надежда зашла в тот большой дом и молча усадила моих родителей за тот самый кухонный стол. Тимур и Карина тоже были дома, и она заставила сесть и их. А потом холодно сообщила, что всерьёз пересматривает своё завещание и ту финансовую помощь, которую планировала им оставить. Она сказала, что то, как они обошлись со мной и Даринкой, показало их истинную сущность, и эта сущность ей категорически не нравится.
Она выдвинула ультиматум: отныне Тимур и Карина будут платить аренду. Настоящую, рыночную аренду — по десять тысяч гривен в месяц каждый. Или они собирают вещи и съезжают. А ещё она сказала, что моя мать должна передо мной извиниться. Настоящим, искренним извинением. А не тем её фирменным обесценивающим «мне жаль, что ты так это восприняла».
Мама, разумеется, попыталась возразить. Бабушка Надежда просто подняла руку и сказала:
— Лариса, я не прошу. Я ставлю перед фактом.
Тем же вечером мне позвонил Тимур. Это было впервые с тех пор, как я уехала. Его голос заметно дрожал.
— Соля… бабушка приезжала. Это было… очень жёстко.
Я едва не рассмеялась в трубку.
— Добро пожаловать в реальную жизнь и ответственность, Тимур.
Он замолчал на мгновение, а потом тихо сказал:
— Я должен был что-то сказать тогда. Про деньги, про всё это. Я ведь знал, что это несправедливо. Но я молчал.
Я не стала его утешать. Я просто ответила: «Да, должен был».
Карина не позвонила. Меня это совсем не удивило.
А вот моя мама сделала то, чего я не ожидала никогда в жизни. И я должна вам об этом рассказать, потому что то, что произошло дальше, снова перевернуло всё с ног на голову. Если вы думаете, что знаете, чем всё закончится — поверьте, вы ошибаетесь.
Через три дня после визита бабушки моя мама появилась у моей двери. Без звонка, без предупреждения. Просто стук в дверь во вторник утром. Я открыла — и увидела Ларису. Она стояла в своём дорогом пальто, держа в руках пластиковый контейнер, и выглядела так, будто мечтала оказаться в любом другом месте на планете. Она казалась какой-то меньше, сутулее, будто бабушка Надежда выпустила из неё весь воздух.
— Можно войти? — тихо спросила она.
Я уже хотела сказать «нет». Но Даринка услышала её голос и радостно прибежала в коридор с криком «Баба Лариса!», искренне улыбаясь. Я просто не смогла захлопнуть дверь перед лицом этой детской радости. Поэтому я впустила её.
Мама осторожно прошла внутрь. Она огляделась, увидела нашу подержанную мебель, это крошечное, но чистое пространство. И что-то по-настоящему настоящее надломилось в её глазах. Она поставила свой контейнер на столешницу. Запечённая утка.
Неужели она думала, что кусок утки сможет исправить два года ада? Глядя на этот контейнер, я чувствовала одновременно ярость и невыносимую грусть. Она села за мой стол — тот самый стол, который купила бабушка, потому что моя собственная мать позаботилась о том, чтобы у меня не было на него денег, — и начала говорить.
Она сказала, что бабушка Надежда наговорила ей таких вещей, к которым она не была готова. Что она не спала три ночи, прокручивая в голове всё: те восемнадцать тысяч, мои стёртые руки, тот ужин, где для Даринки не нашлось места.
— Мама, это длилось два года, — мой голос был твёрдым. — И тебе было совершенно всё равно.
Она вздрогнула. Хорошо.
А потом она меня удивила.
— Ты права, — прошептала она. — Я убеждала себя, что у тебя всё нормально, потому что так было удобнее. Ты никогда не бунтовала, поэтому я давила на тебя всё сильнее. И я постоянно оправдывала Тимура и Карину, потому что так тоже было проще.
Прежняя Соломия сказала бы: «Всё хорошо, мама, я не обижаюсь». Новая Соломия позволила тишине повиснуть в комнате.
— Твоя внучка ела стоя у столешницы, потому что для неё не нашлось стула, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Я неделями ела один раз в день, чтобы она могла есть трижды. Это не «нечестно», мама. Это жестоко.
Она закрыла лицо руками и разрыдалась. Это были настоящие слёзы, а не её привычный театральный спектакль для зрителей.
Даринка подошла и встревоженно прошептала:
— Мама, баба Лариса плачет…
— Всё хорошо, Пташка, — ответила я. — Иногда взрослым тоже нужно поплакать.
Когда мама немного успокоилась, она подняла на меня покрасневшие глаза:
— Скажи мне… как это исправить?
— Куском утки ты это не исправишь, мама.
Она горько, сломленно усмехнулась. Я тоже улыбнулась. А что ещё оставалось?