Его голос стал для меня настоящим откровением. Я ожидала резкого, скрежещущего звука, но он был глубоким и безупречно резонирующим, вибрируя удивительно мягким, рокочущим тембром.
— Элеонора, я подробно объяснил Джосайе параметры этой ситуации, — продолжил мой отец; его тон был оживлённым и совершенно деловым. — Он понимает, что берёт на себя полную ответственность за твой физический уход.
Я заставила себя заговорить, хотя в горле нестерпимо пересохло, а в моих словах звенела слабая, предательская дрожь.
— Джосайя… ты действительно понимаешь, что предлагает мой отец?
Ещё один молниеносный взгляд в мою сторону.
— Да, мисс. Я должен быть вашим мужем. Защищать вас. Помогать вам в ежедневных нуждах.
— И ты согласился на эту сделку? — настаивала я, слегка подавшись вперёд.
Он выглядел искренне озадаченным, глубоко нахмурив брови. Казалось, сама мысль о том, что его личное согласие имеет хоть какой-то реальный вес, была для него совершенно чужим языком.
— Полковник сообщил мне, что я должен, мисс.
— Но ты этого хочешь?
Прямота вопроса явно поразила его. Впервые с момента пересечения порога он поднял тяжёлый подбородок, и его тёмные глаза встретились с моими. Они были насыщенного глубокого карего оттенка и таили в себе неожиданную, щемящую нежность, разительно контрастировавшую с его пугающей физической архитектурой.
— Я… я не знаю, чего хочу, мисс, — ответил он, и его низкий голос разлился по тихой комнате. — Я порабощённый человек. То, чего я хочу, вообще никого не интересует.
Абсолютная, неприкрытая честность его слов ударила меня, как физический удар в грудь. Это была жестокая, уродливая правда, но совершенно точная. Рядом с ним мой отец откашлялся, неловко переминаясь с ноги на ногу, явно испытывая отвращение к тому откровенно эмоциональному повороту, который мгновенно принял разговор.
— Возможно, вам двоим стоит поговорить наедине, — объявил отец, поспешно отступая к коридору. — Я буду ждать в кабинете.
Он сделал шаг назад и плотно закрыл тяжёлую дверь. Я осталась совсем одна в тихой просторной гостиной с семифутовым порабощённым кузнецом, который, согласно отчаянным махинациям моего отца, готовился стать моим мужем.
Ни один из нас не осмеливался пошевелиться. Тишина повисла между нами, густая и удушливая, растянувшись на то, что казалось часами. Единственным звуком в комнате было тяжёлое, ритмичное тиканье напольных часов из красного дерева в углу.
— Не хочешь сесть? — наконец спросила я, указывая на изящный старинный стул, обитый бледно-жёлтым шёлком, прямо напротив меня.
Джосайя посмотрел на хрупкие тонкие ножки мебели, затем опустил взгляд на собственное массивное тяжёлое тело.
— Не думаю, что этот стул меня выдержит, мисс, — заметил он со слабым, глубоко скрытым оттенком сухого юмора.
— Тогда диван, — предложила я.
Он пересёк персидский ковёр с удивительно плавной грацией для мужчины таких огромных размеров. Он сел с чрезвычайной осторожностью, балансируя своим весом на самом краешке прочного бархатного дивана. Даже сидя, он полностью возвышался над моим инвалидным креслом. Его массивные руки тяжело лежали на коленях. Каждый палец был толстым, как небольшая дубинка, покрыт сплошными мозолями и исчерчен белыми линиями старых, жгучих ожогов.
— Вы боитесь меня, мисс? — тихо спросил он, уловив напряжение в моей скованной позе.
— А должна?
— Нет, мисс, — ответил он мгновенно, и его тёмные глаза излучали горячую, неопровержимую искренность. — Я бы никогда не причинил вам вреда. Клянусь вам в этом.
— Тебя называют Зверем, — заметила я, внимательно наблюдая за его лицом в ожидании реакции.
Он вздрогнул — едва заметное, но явное напряжение линии челюсти.
— Да, мисс. Называют. Из-за моих размеров. Потому что я кажусь пугающим людям, которые меня не знают. Но я не жестокий человек. Я никогда никому не вредил. Не намеренно.
— Но ты мог бы, — настаивала я, испытывая потребность соскрести вежливый налёт и найти абсолютную правду о человеке, сидевшем передо мной. — Если бы действительно захотел.
— Мог бы, — признал он, встретив мой взгляд прямо, без малейшей капли запугивания или злобы. — Но не стал бы. Не вам. И не никому, кто этого сознательно не заслужил.
В его взгляде было что-то глубоко притягательное — сложная смесь глубокой печали, усталой покорности и тихого, несокрушимого достоинства, которая в клочья разбивала его устрашающую внешность. Именно в тот миг моя внутренняя решимость окрепла. Я приняла решение.
— Джосайя, я хочу быть с тобой совершенно честной, — сказала я, крепко сцепив руки на коленях, чтобы скрыть их дрожь. — Я желаю этой сделки не больше, чем, вероятно, ты. У моего отца просто нет других вариантов. Наше общество считает меня испорченной и непригодной для брака. Он твёрдо верит, что ты — единственное жизнеспособное решение, чтобы уберечь меня от гниения в богадельне, когда он умрёт. Но если мы действительно собираемся пойти этим путём, мне нужно точно знать, кто ты. Ты опасный человек?
— Нет, мисс.
— Ты жесток?
— Нет, мисс.
— Ты когда-нибудь причинишь мне боль?
— Никогда, мисс, — поклялся он, и его низкий голос был полон абсолютной, несокрушимой убеждённости. — Обещаю вам всем, что считаю святым в этом мире.