Я рассказывала о матери, умершей, рожая меня, оставив в доме пустоту, которую я так и не смогла заполнить. Я говорила об ужасной аварии на верховой езде, мучительных месяцах, проведённых прикованной к постели, и о ежедневной сокрушительной реальности ощущения ловушки внутри бесполезного тела, когда приходится существовать в обществе, которое предпочло бы делать вид, что меня не существует. Мы были двумя отвергнутыми, глубоко сломанными частицами человечности, находившими глубокое, поддерживающее утешение в тихом святилище общества друг друга.
В мае тонкая динамика между нами изменилась навсегда.
Я уже час сидела в пыльном жаре кузницы, полностью захваченная тем, как Джосайя нагревал толстый, неподатливый железный прут, пока тот не засиял яростным, ярко-оранжевым цветом. Точными, оглушительными ударами своего тяжёлого молота он ковал металл, придавая ему изящный, плавный изгиб.
— Как ты думаешь, я могла бы попробовать? — вдруг спросила я, и импульсивные слова сорвались с моих губ раньше, чем разум успел их отфильтровать.
Он опустил тяжёлый молот, вытерев блестящий пот со лба грубой тряпкой, и посмотрел на меня с полным, неприкрытым изумлением.
— Попробовать что?
— Кузнечное дело, — сказала я, указывая пальцем на иссечённую наковальню. — Выковать что-нибудь.
— Элеонора, здесь невероятно жарко, а металл может быть опасен, и…
— И я никогда за всю свою жизнь не выполняла ни одной физически тяжёлой работы, — перебила я его; мой голос был напряжён от внезапной, непреодолимой волны эмоций. — Потому что все в мире сразу же предполагают, что я слишком хрупка, чтобы поднять хотя бы фарфоровую чашку. Но, может быть… может быть, под твоим руководством?
Он долго, молча изучал моё лицо, читая отчаянную потребность в моих глазах. Потом медленно, решительно кивнул.
— Хорошо. Позволь мне всё безопасно устроить для тебя.
Он осторожно переставил моё кресло из красного дерева, приблизив меня к наковальне и одновременно убедившись, что я надёжно защищена от случайных жгучих искр. Он выбрал небольшой, очень податливый кусок железа, погрузив его в ревущий уголь, пока тот не стал мягким и пластичным. С помощью тяжёлых клещей он надёжно зафиксировал его на наковальне, а затем протянул мне более лёгкий, короткий молоток.
— Бей прямо сюда, — проинструктировал он, указывая мозолистым пальцем на раскалённый оранжевый кончик. — Пока не думай о силе или форме. Просто почувствуй, как металл движется под ударом.
Я схватила гладкую деревянную рукоять, подняла руку и взмахнула. Молот ударил по горячему железу с жалким слабым стуком, едва оставив заметный след на раскалённой поверхности.
— Ещё раз, — подбодрил он, и его голос стал надёжным, успокаивающим якорем. — Вложи в это вес своих плеч.
Я стиснула зубы и ударила сильнее. Намного лучше. Железо немного поддалось, согнувшись на долю дюйма под действием силы.
— Хорошо. Ещё раз.
Я била. Снова, и снова, и снова. Мои руки начали нестерпимо гореть от непривычного усилия. Плечи ныли глубокой, пульсирующей болью. Пот заливал моё раскрасневшееся лицо, щипал глаза, окончательно испортив тщательно уложенные волосы и пропитав кружевной воротник платья. Но мне было совершенно всё равно. Впервые во взрослой жизни я занималась настоящим, бесспорным физическим трудом. Я активно формировала что-то твёрдое собственными руками.
Когда металл наконец остыл, снова став тускло-серым и неподатливым, Джосайя взял клещами этот слегка кривоватый, заметно согнутый кусок железа.
— Твоё самое первое изделие, — объявил он, и тёплая, сияющая улыбка расплылась по его бородатому лицу. — Это не шедевр. Но ты это сделала. — Он положил металл и посмотрел мне прямо в глаза. — Ты гораздо сильнее, чем думаешь, Элеонора. Ты всегда обладала этой силой. Тебе просто нужна была правильная среда, чтобы её проявить.
С того знаменательного, переломного дня и дальше я часами сидела в жаре кузницы. Джосайя терпеливо обучал меня основам своего ремесла — как определять точную температуру металла по изменению его цвета, как правильно выбирать угол удара молотом, как осторожно вытягивать острый конец. От природы мне не хватало грубой физической силы, необходимой для тяжёлой, конструктивной работы, но я вполне могла ковать меньшие, более тонкие предметы.
В течение следующих недель я изготовляла прочные железные крюки, простые садовые инструменты и изящную декоративную металлическую листву. Впервые за четырнадцать долгих лет с тех пор, как мой позвоночник был раздроблен, я почувствовала себя по-настоящему физически способной хоть на что-то. Мои ноги были мёртвым грузом, но мои руки, спина и ладони работали безупречно. В ревущем жаре кузницы этого было более чем достаточно.
Но наряду с моим физическим пробуждением в глубокой почве наших дней молча пускало корни нечто иное. Нечто куда более опасное и совершенно неподвластное моему контролю.
Наступил июнь, принеся с собой густую, душную влажность, которая всегда окутывала сельскую местность Виргинии, а вместе с ним пришло откровение, навсегда изменившее траекторию моей жизни. Одним душным вечером мы сидели вместе в приглушённой тишине святилища библиотеки, настежь распахнув высокие окна в отчаянной попытке поймать слабый летний ветерок.
Джосайя читал вслух Джона Китса. Его владение английским языком достигло такого уровня, что он легко и с поразительной грацией ориентировался в плотной, сложной архитектуре романтической поэзии. Его низкий, резонирующий голос был буквально создан для стихов, придавая глубокий эмоциональный вес каждому слогу, который он произносил в тихую комнату.
— «Прекрасное — это радость навсегда», — медленно читал он, и золотистый свет лампы отбрасывал тёплые тени, танцевавшие на его бородатом лице. — «Его красота растёт; оно никогда не обратится в ничто».
Он осторожно опустил книгу в кожаном переплёте, позволив тяжёлым, прекрасным словам повиснуть во влажном воздухе между нами.
— Ты действительно в это веришь? — мягко спросила я из глубины своего кресла. — Что красота на самом деле вечна?
Он замолчал, обдумывая вопрос с той же спокойной, методичной глубиной, которую применял ко всему.
— Я думаю, что красота, живущая в памяти, вечна. Сам физический объект со временем может потускнеть, или заржаветь, или вовсе сломаться, но память о том, насколько прекрасен он был в тот конкретный миг… она остаётся навсегда.
— Что самое прекрасное из того, что ты когда-либо видел? — спросила я, искренне заинтересовавшись внутренним миром мужчины, который видел столько жестокости и при этом сохранил такую поэтическую душу.
Он полностью замолчал. Он не смотрел ни на стены с книгами, ни на затейливую лепнину потолка, ни в открытое окно на темнеющие поля. Он смотрел прямо, неотрывно на меня.
— Ты, — сказал он, и его голос упал до хриплого шёпота, которому не хватало дыхания. — Вчера, в кузнице. Ты была покрыта чёрной копотью, вспотела до воротника и смеялась вслух, когда била молотком по тому железному гвоздю на наковальне. Это было самое прекрасное, что я когда-либо видел за всю свою жизнь.