Соседи осторожно выглядывали из-за заборов. Никто не решался вмешаться. Это была тяжёлая, болезненная реальность сегодняшнего дня, где каждый понимал необходимость защиты страны, но сердце сжималось от страха за своих близких. В конце концов подавленный Сергей сел в микроавтобус, а его мать осталась стоять посреди дороги, вытирая слёзы краем платка.
Артём видел эту сцену издалека. Как полицейский, он понимал закон и порядок, но как человек — чувствовал глубокую внутреннюю боль. В тот же день руководство районного управления собрало личный состав. Поступило строгое указание — максимально содействовать процессам оповещения и мобилизации в регионе.
— Артём, ты местный, знаешь каждого, — сказал ему майор после совещания. — Будешь помогать сопровождать группы. Это приказ.
Артём молча вышел из кабинета. Внутри него бушевала буря. Он никогда не боялся ответственности, но перспектива ходить по дворам своих соседей, видеть слёзы матерей и страх в глазах знакомых парней вызывала в нём глубокий моральный протест. Он был защитником, а не карателем. Той ночью Артём почти не спал. Он много курил на крыльце своего недостроенного дома, глядя на тёмные окна соседских хат. Решение созрело к утру: он не мог заставлять других делать то, чего избегал сам.
За завтраком он посмотрел на Викторию. Она, как всегда, листала ленту новостей в телефоне, недовольно вздыхая из-за закрытых границ и отменённых авиарейсов на курорты.
— Вика, я принял решение, — тихо, но очень твёрдо сказал Артём. — Я иду добровольцем на фронт. Сегодня напишу рапорт.
Виктория резко отложила смартфон. Её идеальные брови взлетели вверх в искреннем удивлении, которое быстро сменилось раздражением.
— Ты с ума сошёл? Какой фронт, Артём?! — её голос сорвался на крик. — У тебя бронь как у полицейского! А как же я? А как же наш ремонт, наши планы? Ты хочешь оставить меня здесь одну в такое время?
Он смотрел на неё и чувствовал, как между ними разверзается пропасть. В её словах не было страха за его жизнь, не было переживаний за него. Был лишь эгоистичный страх за собственный комфорт.
— Есть вещи важнее ремонта, Вика. Это вопрос моей чести, — отрезал он, поднимаясь из-за стола.
Вечером он сообщил новость родителям. Ольга Николаевна тихо заплакала, обнимая сына за широкие плечи, но не сказала ни слова против. Она знала: если её Артём что-то решил, отговаривать бесполезно. Пётр Иванович молча поднялся, подошёл к сыну и крепко пожал ему руку.
— Ты поступаешь так, как подсказывает совесть, сын. Мы будем ждать и молиться, — голос старика дрогнул, но взгляд был полон огромной гордости.
Уже через несколько недель Артём оказался в совершенно другой реальности. Фронт встретил его холодным, пронизывающим ветром, постоянным гулом артиллерии на горизонте и бессонными ночами в сырых блиндажах. Это был мир, где всё материальное теряло смысл, а на первый план выходили человечность, выдержка и надёжное плечо побратима.
Его напарником стал Тарас — крепкий, молчаливый мужчина из Полтавщины, который до войны работал автомехаником. Они быстро нашли общий язык, понимая друг друга с полуслова. Единственное, что угнетало Артёма больше физической усталости, — это ледяная тишина из дома. Он писал Виктории сообщения, когда появлялась связь, пытался звонить, но её ответы были сухими, короткими и редкими.
— Опять глухо? — спросил как-то Тарас, чистя оружие после тяжёлого дежурства, и кивнул на телефон Артёма.
— Такое ощущение, что я пишу в пустоту, брат, — горько усмехнулся Артём, пряча телефон во внутренний карман. — Говорит, что очень занята на работе.
Он ещё не знал, что самое тяжёлое испытание ждёт его не в холодных окопах под обстрелами, а там, где он оставил своё сердце.