Мэри Энн развернулась и убежала. Она даже не стала подниматься по парадной лестнице, а в отчаянии выскочила через заднюю дверь и направилась прямо к комнатам прислуги. Она нашла Рут, складывавшую бельё, и рухнула на старую женщину, неудержимо рыдая.
— Она сошла с ума, — плакала Мэри Энн ей в плечо. — Она собирается использовать его. Она использует нас всех.
Огрубевшие от работы руки Рут дрожали, когда она гладила девушку по волосам.
— Дитя, — прошептала старуха, её голос охрип от страха. — Тебе лучше найти способ выбраться отсюда. Потому что твоя мать уже продала душу дьяволу.
Позже той ночью небо разверзлось. Гром прокатился над раскинувшейся плантацией, а дождь с бешеной силой хлестал старые белые колонны. Уединившись в своём кабинете, безразличная к буре снаружи, Элеанор Уитфилд обмакнула перо в чернила и написала одну ужасную строку.
«Семья избрана. Будущее близко».
Ливень не прекращался три дня. Когда солнце наконец пробилось сквозь облака, оно осветило поместье, которое казалось изменившимся до неузнаваемости. Полевые работники разговаривали только приглушённым шёпотом, напуганные тем, что сам ветер может донести их слова до веранды. Главный надсмотрщик вообще перестал приближаться к дому, бормоча своим людям, что вдове больше не нужен мужчина, чтобы указывать ей, что правильно.
Но тайна уже выплыла наружу. Элеанор перестала ездить по воскресеньям в церковь в экипаже. Дочерям запретили посещать город. Когда местный проповедник наконец приехал навестить семью, он уехал через час с лицом белым как мел; костяшки его пальцев побелели, когда он крепко прижимал Библию к груди. Джозайя, эпицентр этого невысказанного ужаса, двигался сквозь свои ежедневные обязанности, как призрак. Порабощённые мужчины уважали его, женщины испытывали к нему глубокую жалость, а хозяйка следила за каждым его вздохом.
Под покровом темноты, пока остальной дом спал, Мэри Энн снова прокралась в кабинет. Чёрный дневник лежал на столе, оставленный открытым, словно нарочно ждал её. Она прочла последнюю запись, чернила которой всё ещё едва заметно поблёскивали: «Кровь должна смешаться. Род должен обновиться. Я избрана, чтобы сделать это».
Комната, казалось, резко качнулась. Мэри Энн зажала рот рукой, чтобы заглушить рыдания, совершенно не подозревая о тени, заполнившей дверной проём позади неё.
— Ты читаешь то, что тебе не принадлежит, — голос Элеанор рассёк темноту, холодный, как лёд.
Мэри Энн резко обернулась, сердце колотилось у неё о рёбра.
— То, что вы делаете, — это безумие.
Элеанор полностью вошла в комнату; мерцающая свеча в её руке отбрасывала причудливые тени на стены.
— Безумие, — мягко повторила она. — Или цель? Ты слишком молода, чтобы понять, что нужно для создания чего-то долговечного.
— Вы не можете использовать его, мама, — умоляла Мэри Энн, пятясь к краю стола. — Он человек, а не животное.
Пощёчина была ослепительной. Ладонь Элеанор ударила Мэри Энн по щеке с жутким хрустом, эхом отдавшимся в тихом коридоре.
— Довольно, — прошипела Элеанор, наклоняясь ближе. — Ты будешь делать в точности то, что я скажу. Ты подчинишься.
Мэри Энн прижала руку к пылающему лицу. Её глаза наполнились слезами не от физического удара, а от сокрушительного осознания: смотреть в глаза матери было всё равно что смотреть в пустоту. Элеанор по-настоящему, глубоко верила, что исполняет волю Божью.
Убегая из кабинета, Мэри Энн вслепую бросилась через тёмный дом в душный ночной воздух. Она не остановилась, пока не достигла полуразвалившихся деревянных построек для прислуги. Там, залитый бледным светом единственного мерцающего фонаря, сидел Джозайя. Он сидел один на деревянной скамье, медленно и методично проводя тяжёлым точильным камнем по краю ржавого лезвия, которым резали сахарный тростник. Ритмичный металлический скрежет был единственным звуком в этой гнетущей жаре.
— Она не остановится, — прошептала Мэри Энн; её грудь тяжело вздымалась, когда она вцепилась в грубое дерево дверного косяка. — Она совсем потеряла рассудок. Она намерена навязать эту… эту мерзость всем нам.
Джозайя прекратил работу. Он медленно поднял взгляд; его тёмные глаза отражали тусклое пламя фонаря.
— Я знаю, — ответил он; его голос был низким и ровным, как рокот.
Мэри Энн подошла ближе; её руки дрожали так сильно, что ей пришлось сцепить их вместе.
— Тогда нам нужно уйти отсюда.
Джозайя медленно покачал головой, снова глядя на тяжёлое железное лезвие в своих руках.
— На нас будут охотиться. Такой человек, как я, не может просто взять и уйти.
— Но если мы останемся, — умоляла она; её голос сорвался от отчаяния, — она уничтожит всех. Моих сестёр. Тебя.
Тогда Джозайя посмотрел на неё, и Мэри Энн увидела глубокую, давнюю печаль, высеченную в складках его лица.
— Тогда, возможно, пришло время кому-то её остановить, — сказал он.
Долгое мгновение никто из них не осмеливался заговорить. Южная ночь была наполнена стрекотом сверчков и низким угрожающим рокотом далёкого грома. Наконец Мэри Энн нарушила тишину; её голос упал до испуганного шёпота:
— Если ты попытаешься, она тебя убьёт.
Джозайя едва заметно, мучительно печально улыбнулся.
— Возможно. Но, по крайней мере, я умру стоя.