На следующее утро ядовитая атмосфера в поместье Уитфилдов начала просачиваться наружу, заражая окрестный округ. Опытный торговец хлопком, проезжавший через Мейкон, рассказывал всем, кто готов был слушать, что слышал крайне тревожные вещи о вдове Уитфилд: будто она совсем обезумела и намерена смешать установленные Богом родословные.
Соседние плантаторы, мужчины, которые когда-то искали совета у Элеанор, начали нарочно направлять свои экипажи в объезд, чтобы избежать дороги, граничившей с её владениями. В конце концов даже местный почтальон перестал доставлять письма, утверждая, что его лошадь отказывается идти по подъездной аллее, обсаженной дубами.
Однако Элеанор, казалось, была совершенно безразлична к нарастающей изоляции и к тяжёлой пелене позора, ложившейся на имя её семьи. Казалось, она держалась ещё жёстче, её осанка была неестественно прямой, волосы собраны в строгую безупречную причёску. Её глаза горели ужасной, абсолютной уверенностью. Когда Клара, её младшая дочь, разрыдалась во время молчаливого, душного ужина, Элеанор отложила вилку и посмотрела на ребёнка с пустым безразличием.
— Слёзы — для слабых, — спокойно заявила Элеанор; её голос был лишён всяких материнских нот. — Мы избраны для чего-то куда более великого.
В ту же ночь вдова приказала домашней прислуге подготовить главную гостиную для того, что она холодно назвала церемонией. Тяжёлые бархатные шторы были плотно задёрнуты, скрывая комнату от ночи, и были зажжены десятки восковых свечей, наполнивших помещение приторно-сладким, дымным теплом. Пятерых дочерей заставили надеть одинаковые белые платья, которые сшила портниха. Стоя вместе в мерцающем свете, они были похожи не на семью, а на жертв, завёрнутых в погребальные саваны.
Наконец в главный зал вызвали Джозайю. Когда он переступил порог, тишина в гостиной стала абсолютной, давящей на барабанные перепонки, как толща глубокой воды. Элеанор напряжённо стояла перед массивной дверью из красного дерева, а пятеро её дочерей, дрожа, жались друг к другу позади неё.
— Время пришло, — тихо сказала Элеанор, и в её голосе звенело тревожное благоговение.
Прежде чем она успела произнести ещё хоть слово, Мэри Энн вырвалась из ряда сестёр. Она шагнула прямо в центр комнаты.
— Нет, мама, — сказала Мэри Энн; её голос дрожал, но звучал удивительно громко. — Это закончится сегодня.
Губы старшей женщины сжались в бескровную линию. — Ты забываешься.
Мэри Энн повысила голос, её руки сжались в крепкие кулаки по бокам, чтобы скрыть дрожь. — Это вы забыли Бога! Вы забыли порядочность, человечность — всё то, за что стоял отец!
На какую-то долю секунды Элеанор, казалось, была искренне потрясена, словно муравей вдруг поднялся, чтобы её укусить. Затем её потрясение превратилось в злобную, непреклонную сталь. — Ты будешь мне повиноваться.
— Не буду, — отрезала Мэри Энн; слёзы абсолютного ужаса и адреналина блестели в её глазах.
Прежде чем Элеанор успела поднять руку, чтобы снова ударить дочь, Джозайя сдвинулся с места. Он был медленным, размеренным и невероятно огромным, когда сделал шаг от стены и встал прямо между разъярённой матерью и её старшей дочерью.
Его голос был тихим, но в нём звучала твёрдая, несгибаемая властность. — Этот дом не свят, мэм. И ваш Бог не хотел бы этого.
Рука Элеанор начала сильно дрожать. Её челюсть сжалась так крепко, что кости едва не треснули. — Ты смеешь говорить со мной о Боге?
Джозайя не дрогнул. Он не опустил взгляда. Он просто стоял там, не сводя с неё глаз, — спокойный, уверенный и открыто непокорный. Это было молчаливое, несгибаемое сопротивление, и что-то в этом твёрдом взгляде наконец сломало железный фасад вдовы. Впервые после смерти мужа Элеанор Уитфилд выглядела глубоко неуверенной. Свет свечей вокруг бешено замерцал, и в этом меняющемся освещении дочери увидели ужасную правду: женщина, которая их вырастила, была полностью поглощена собственной тёмной одержимостью, опустошена своей жаждой власти.
Никто не шевельнулся. Никто не осмеливался сделать вдох. Снаружи снова прокатился гром — глубокий, резонирующий рокот, заставивший дребезжать стёкла, словно сами небеса стали свидетелями раскола империи Уитфилдов.
Той ночью дождь вернулся с удвоенной силой, хлеща старую плантацию с мощью божественного предупреждения. Зигзаги молний непрерывно освещали величественные белые колонны усадьбы. Внутри тяжёлый воздух всё ещё был густ от дыма свечей, оставленных гореть после прерванной церемонии. Расплавленный воск неуклонно капал на дорогие персидские ковры.
Джозайя стоял в затенённом коридоре, его сердце отбивало бешеный ритм о рёбра. С верхнего этажа он слышал голос Элеанор, шагавшей по длинному парадному коридору. Это было тихое яростное шипение, балансировавшее на хрупкой грани полного безумия.
— Она растлила их, — выплёвывала слова Элеанор в пустой коридор. — Моя собственная дочь настроила их против меня.
Мэри Энн силой заперли в её спальне. Её младшие сёстры тихо плакали за своими тяжёлыми дверями. Стоя в темноте, Джозайя с кристальной ясностью понял, что наступила критическая точка. Если он дождётся рассвета, кто-то в этом доме умрёт.
Он бесшумно спустился по чёрной лестнице, растворяясь в густых тенях первого этажа. Когда он добрался до комнат прислуги, те немногие мужчины, что ещё не спали, подняли головы со своих кроватей. Они увидели окаменевший, отчаянный взгляд в глазах Джозайи и промолчали.
— Время пришло, — прошептал Джозайя во влажную комнату. — Сегодня.
В воздухе повисло тяжёлое колебание. Каждая порабощённая душа в поместье знала о жестоких, часто смертельных последствиях попытки побега. Но потом из тени вышла пожилая женщина. Это была Рут, её костяшки пальцев распухли и огрубели от десятилетий у стиральной доски.
— Я помогу, — тихо сказала она; её голос нёс в себе тихую решимость. — Господу уже надоело ждать, пока это место получит своё.
Они двигались с затаённой быстротой призраков. Во влажной темноте сарая они поспешно собрали те скудные припасы, которые могли унести, — полбуханки чёрствого хлеба, тяжёлый глиняный кувшин с водой и побитый латунный фонарь, в котором едва плескался дюйм масла. Джозайя направился к стойлам, доставая нож, чтобы чисто срезать толстую верёвку, которой была привязана одна из более сильных лошадей, шепча мягкие, ритмичные слова, чтобы успокоить нервное животное.
Наверху, в главном доме, Мэри Энн сидела, свернувшись клубком под окном, и смотрела, как дождь оставляет полосы на стекле. Сквозь завывания ветра она уловила слабый металлический скрип засова задней двери. Её сердце дрогнуло. Она бросилась к двери своей спальни, её пальцы лихорадочно дёргали тяжёлую железную щеколду.
— Пожалуйста, — прошептала она в темноту безумную молитву. — Пожалуйста, не разбудите её.