Щеколда наконец поддалась с тяжёлым стуком. Распахнув дверь, Мэри Энн подобрала подол своей хлопковой ночной рубашки и побежала босиком по длинному устланному ковром коридору, отчаянно желая вырваться из этих душных стен. Когда она добралась до площадки первого этажа, то увидела Джозайю, стоявшего у открытой задней двери. Он уже промок до нитки, крепко сжимая в своей массивной руке незажжённый фонарь. Их глаза встретились в полумраке.
— Ты пришла, — сказал Джозайя, его голос был едва слышен сквозь бурю.
— Я бы не осталась, — прошептала в ответ Мэри Энн, её грудь тяжело вздымалась. — Не после того, что она сделала.
Внезапно на верхней площадке громко скрипнула половица. Этот звук прорезал шум дождя, как выстрел.
— Мэри Энн? — донёсся из темноты наверху голос Элеанор, слабый, но острый, как бритва. — Где ты?
Джозайя и Мэри Энн замерли, кровь в их жилах похолодела. Мощный раскат грома сотряс половицы у них под ногами. Джозайя протянул руку, и его большая ладонь крепко сжала руку Мэри Энн.
— Сейчас, — приказал он.
Они бросились в дверной проём, ныряя в бешеную стену дождя. Ветер выл в старых дубах, превращая грунтовую тропу в скользкий, коварный каток из красной грязи. Позади них резко распахнулось окно на втором этаже, стекло разбилось о наружную стену. Крик Элеанор прорезал бурю — пронзительный и совершенно лишённый человечности.
— Предатели! Вы оба!
Воющий ветер мгновенно поглотил звук её голоса, но сама чистая, неразбавленная ярость этого крика отдавалась в их головах, пока они бежали.
Они бежали вслепую по бесконечным рядам хлопка, толстые влажные стебли били их по ногам, как физические удары. Красная глинистая грязь засасывала их босые ступни, грозя утянуть вниз с каждым отчаянным шагом. На краю границы поместья Джозайя на мгновение остановился. Он обернулся, тяжело дыша, и увидел, как яркая вспышка молнии осветила величественную усадьбу вдали. Она выделялась совершенно белой на фоне синеватого неба, больше похожая не на дом, а на массивное светящееся надгробие, наблюдающее за их бегством. Но мимолётная иллюзия чистого спасения полностью рассеялась с восходом солнца.
На рассвете лютая буря ослабла до непрерывной ледяной мороси, но настоящий ужас только начинался. Глубокий гортанный лай гончих разнёсся по раскинувшемуся поместью. Главный надсмотрщик, с покрасневшим от ярости лицом, выехал из конюшен в сопровождении двух вооружённых мужчин. Они несли тяжёлые ружья, копыта их лошадей месили размокшую землю, следуя по глубоким, лихорадочным следам, ведущим в густой лес. Мэри Энн едва держалась на ногах. Её тонкая ночная рубашка была разорвана в клочья, отяжелела от грязи и дождевой воды, а ступни были изрезаны и кровоточили от скрытых камней и упавших веток. Джозайя замедлил свой изнурительный темп ровно настолько, чтобы подхватить её за талию, поддерживая её дрожащее тело.
— Мы близко, — подбодрил он, и его дыхание вырывалось паром в сыром утреннем воздухе. — Впереди река. Если мы сможем перейти воду, то собьём их со следа в кипарисовых зарослях.
Но гончие были быстрее. Жуткий вой становился громче, вибрируя сквозь толстые стволы старых деревьев. Собаки нашли их ещё до того, как они добрались до илистых берегов. Джозайя резко обернулся, его острые глаза уловили хаотичное мерцание света факелов, пробивавшееся сквозь серый утренний туман. Он грубо толкнул Мэри Энн за массивный ствол поваленного дуба.
— Лежи здесь, — приказал он тоном, не терпящим возражений.
Во влажном воздухе прогремел первый ружейный выстрел; за оглушительным звуком тут же последовал резкий треск коры всего в нескольких дюймах от головы Джозайи. Он не съёжился. Он не стал ждать второго залпа. Он наклонился, и его массивные руки сомкнулись вокруг тяжёлой сучковатой ветви. С гортанным рёвом, который мог бы поспорить с громом, он бросился навстречу приближающимся огням. Мэри Энн зажала уши руками, выкрикивая его имя в грязь. Прозвучал ещё один выстрел, за ним последовали хаотичные крики мужчин и безумный визг гончих. А потом над лесом повисла жуткая тишина.
Мэри Энн ждала, скорчившись в грязи, не в силах вдохнуть. Минуты тянулись вечностью. Потом из густого тумана к ней, хромая, приблизилась тень. Это был Джозайя. Его льняная рубашка была разорвана, а тёмное пятно крови пропитало ткань на предплечье, но он всё ещё стоял на ногах. Он рухнул на колени рядом с ней; его дыхание было рваным и поверхностным.
— Всё кончено, — тяжело выдохнул он, заставляя себя подняться. — Нам нужно идти. Пока не пришли другие.
Они вместе побрели вперёд, и рёв бурлящей воды наполнил их уши, пока они наконец не вырвались из-за линии деревьев. Река представляла собой ужасающее зрелище. Переполненная после трёх дней ливней, тёмная вода яростно бурлила, неся тяжёлые обломки опасным стремительным течением. Мэри Энн смотрела на бешеную воду, и всё её тело дрожало.
— Мы не сможем это перейти, — заплакала она.
Джозайя перевёл взгляд с бушующей реки на мерцающий свет факелов, стремительно приближавшихся из леса позади. — У нас нет выбора.
Он протянул руку, и его окровавленная ладонь крепко сжала её руку. Вместе они сошли с илистого берега и погрузились в ледяное, бешеное течение. Ледяная вода мгновенно вцепилась в их ноги, подводное течение тянуло с ужасной тяжёлой силой. Дождь жалил их лица, ослепляя, но их хватка не слабела.
Позади них преследователи вырвались из-за деревьев, их факелы сердито шипели под дождём. Сквозь рёв воды послышались сердитые крики. Мэри Энн повернула голову, чтобы в последний раз взглянуть назад. Когда огромная паутина молнии осветила утреннее небо, она увидела её. На самом краю бурлящей воды, а её тяжёлый чёрный плащ яростно хлопал на ветру, стояла Элеанор Уитфилд.
Вдова не кричала. Она не отдала своим людям приказ стрелять. Она стояла совершенно неподвижно, её лицо было бледным и нечитаемым, как высеченный мрамор, а глаза были опустошены собственной одержимостью. Она просто наблюдала, как бурная река и оглушительный гром полностью поглощают её наследие. В одно мгновение её дочь и мужчина, которого она пыталась подчинить, исчезли в тёмных, бурлящих глубинах.
Непрекращающийся дождь в конце концов смыл грязные следы, стирая с лица земли отчаянную борьбу. К середине утра на плантации Уитфилдов снова воцарилась полная тишина. Это был величественный, раскинувшийся дом, лишённый смеха, без песен и совершенно пустой от молитв. Осталась только одна женщина.
Элеанор сидела одна во главе большого обеденного стола; её элегантное платье было сильно испачкано грязью и пеплом прошлой ночи. Свечи давно догорели. Её младшие дочери жались друг к другу наверху, напуганные, не смея спуститься. Они видели лицо матери, когда она наконец вернулась с берега реки, — широко раскрытые пустые глаза, бледные губы, шевелившиеся в безумном непрерывном шёпоте.
— Их нет, — бормотала она в пустую комнату. — Их нет.
К сумеркам мрачная весть разлетелась по соседним фермам. Двое всадников, проезжавших у изгиба болота, сообщили, что видели силуэты, подхваченные бурным течением, — высокого мужчину и женщину в белом, — которых унесло в глубокую трясину. Тел так и не нашли. На следующий день после полудня местный проповедник медленно подъехал по дубовой аллее, крепко сжимая в кулаке свою кожаную Библию. Он нашёл Элеанор на просторной веранде: она пустым взглядом смотрела на далёкую линию деревьев.
— Миссис Уитфилд, — мягко сказал он, снимая шляпу. — Вам следует отдохнуть.