Зима в тот год в Киеве выдалась на удивление капризной. Лютые январские морозы, которые ещё несколько дней назад сковывали город, внезапно отступили под натиском резкой оттепели. Ночная смена наконец подошла к концу, и Маричка чувствовала себя так, будто из неё вытянули все жизненные силы. Она вышла через тяжёлые стеклянные двери городской клинической больницы, вдохнула влажный воздух и поняла, что едва переставляет ноги.
Долгие, изматывающие часы дежурства в отделении оставили свой невидимый, но ощутимый след. Тело казалось невероятно тяжёлым, словно налитым свинцом, а каждый новый шаг давался с титаническим усилием. Столичные тротуары превратились в сплошную полосу препятствий. Под рыхлой, мокрой кашей грязного снега скрывалась настоящая опасность — коварный лёд.
То и дело подошвы Маричкиных ботинок предательски скользили, заставляя женщину балансировать на грани падения. Эта ночь пролетела как один сплошной, размытый туман. Врачи и медсёстры, включая саму Маричку, не имели возможности даже присесть, не говоря уже о том, чтобы выпить хотя бы чашку горячего кофе. Казалось, будто все несчастья большого города решили одновременно сосредоточиться именно в их приёмном покое.
Сначала скорая привезла бледного подростка с острым приступом аппендицита, которому требовалось немедленное хирургическое вмешательство. Едва его отправили в операционную, как на каталке завезли старенькую бабушку, которая неудачно поскользнулась возле подъезда на Соломенке и сломала шейку бедра. Бесконечная очередь пациентов не редела до самого утра, и каждый случай требовал максимальной концентрации, сочувствия и быстрых решений.
Маричка медленно брела по знакомой улице вдоль железнодорожных путей, мечтая только об одном — как можно скорее добраться до своей уютной квартиры. В голове пульсировала единственная навязчивая мысль: горячий душ, который смоет запах лекарств и больничной тревоги, и мягкая прохладная подушка. Её глаза буквально слипались от хронической усталости, но она заставляла себя держать их широко открытыми, вглядываясь в серый асфальт, чтобы снова не поскользнуться.
Мысли женщины блуждали где-то очень далеко, мечась между недописанными отчётами и пуховым одеялом. Именно поэтому она не сразу заметила, как от тёмной кирпичной стены старого здания отделилась высокая мужская фигура. Тень сделала шаг вперёд и неожиданно перегородила ей дорогу.
Маричка резко остановилась. Сердце в груди сделало бешеный кульбит и, казалось, замерло где-то в горле. Она резко подняла голову, испуганно глядя на незнакомца, возникшего перед ней словно призрак из утреннего тумана. Мощный выброс адреналина мгновенно смыл остатки сна. Усталость отступила на второй план, уступив место холодной настороженности и инстинкту самосохранения.
Перед ней стоял мужчина лет сорока. Его внешний вид сразу бил тревогу и вызывал желание перейти на другую сторону улицы. На первый взгляд его можно было бы принять за бездомного или человека из криминального мира. Лицо покрывали свежие ссадины и тёмные синяки, мокрая и грязная одежда висела мешком, будто принадлежала кому-то другому, гораздо меньшего размера. Взъерошенные волосы и мрачный взгляд исподлобья завершали этот пугающий образ.
Почувствовав вполне реальную угрозу, Маричка инстинктивно сделала шаг в сторону, пытаясь обойти мужчину. Её ноги дрожали, сил на то, чтобы бежать или звать на помощь, просто не было.
— Простите… ради Бога, вы не могли бы мне помочь? — неожиданно нарушил тишину незнакомец.
Его голос прозвучал хрипло, надломленно и с таким отчаянием, что Маричка невольно замерла. Как опытная медсестра, она была профессионально «запрограммирована» реагировать на просьбы о помощи. Этот навык въелся в подкорку, и, как бы ей сейчас ни хотелось просто убежать домой, тело отказалось подчиняться страху. Слова мужчины сработали как экстренный тормоз.
— Я почти ничего не помню… — мужчина судорожно схватился обеими руками за голову, на миг крепко зажмурив глаза, словно пытался собрать воедино разбросанные пазлы памяти. — Меня выбросили из поезда. Повезло, что ночью возле путей ещё лежал глубокий снег. Упал на мягкое, поэтому ничего себе не сломал, только синяками и ушибами отделался.
— А пить поменьше перед поездкой не пробовали? — сухо и колко отрезала Маричка, делая ещё одну попытку обойти подозрительного собеседника.
Но что-то в его измученном состоянии, в том, как он едва держался на ногах, не дало ей уйти. Мужчина, казалось, почувствовал её внутренние колебания. Он тяжело провёл грязной ладонью по лицу, пытаясь унять мелкую дрожь, и тихо, почти шёпотом ответил:
— Я не пил алкоголь. Только чай, который принёс проводник. Очевидно, туда мне и подсыпали какое-то сильное снотворное. Я вырубился мгновенно. А потом меня просто обчистили до нитки, сняли мою одежду, натянули это тряпьё и сбросили с ночного экспресса на подъезде к Киеву. Пожалуйста, помогите хоть немного… Мне бы только прийти в себя.
Маричка замялась. В её голове столкнулись два сильных чувства: естественный страх перед незнакомым мужчиной маргинального вида и глубокое сестринское сочувствие к человеку, который явно попал в большую беду. Она ещё раз внимательно, уже профессиональным взглядом, осмотрела его с ног до головы. Заметила запёкшуюся кровь на виске и то, как его трясёт от холода в насквозь мокрой одежде.
— И правда повезло, что живы остались. Вам бы в полицию обратиться немедленно, да и в больницу не помешало бы. Голова кружится? Тошнит? Это стопроцентное сотрясение мозга, — обеспокоенно, но с профессиональной строгостью констатировала женщина.
— Да был я уже в отделении… — мужчина тяжело вздохнул и попытался благодарно улыбнуться, но вышла лишь болезненная гримаса. — Полиция составила протокол. Сказали ждать. Со мной в купе ехал такой интеллигентный дедушка, похожий на университетского профессора. В очках с толстой оправой, с аккуратной бородкой. А следователь говорит, что это известная схема, и борода, скорее всего, была накладной. Грабителей всё равно вряд ли быстро найдут.