Старая деревянная церковь в Ялиновке пахла ладаном, пчелиным воском и глухим, беспощадным осуждением. Алина шла к алтарю одна. Её отец исчез ещё на рассвете — то ли у него не хватило смелости посмотреть в глаза тому, что он натворил, то ли он просто снова напился до беспамятства, заливая стыд. Мама умерла три года назад, и сейчас девушка думала, что это, наверное, милосердие. Божье милосердие, что она не видит этого позора.
Каждая скамья была занята. Казалось, половина городка собралась здесь, но ни на одном лице не было и тени радости за невесту. Маргарита Левченко, жена местного богача, демонстративно шептала что-то на ухо своей куме, прикрываясь платочком. Парни Мельников ехидно скалились с задних рядов. Даже отец Василий выглядел так, будто ему жмёт воротник; он держал перед собой толстый Требник, словно щит от греха, который лично не одобрял, но и отказаться благословить не мог.
У алтаря стоял Роман Гайдай.
Он оказался выше, чем она запомнила по тем редким встречам на рынке. Больше метра восьмидесяти литых мышц, широкие плечи, загорелая от горного ветра кожа. На нём была простая, но идеально выглаженная белая рубашка — наверное, единственная праздничная вещь в его гардеробе. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, ещё чуть влажные после душа. Он тщательно побрился, но на мужественном подбородке виднелся свежий порез. Его большие, жилистые руки неловко висели вдоль тела. Он упорно не смотрел ей в глаза.
Казалось, он чувствует себя таким же несчастным и разбитым, как и она.
— Дорогие во Христе братья и сёстры… — начал отец Василий, и его голос звучал под куполом без привычной торжественности.
Алина почти не слышала слов молитвы. В её голове билась паника, мысли кричали, ища выход из этой ловушки, которого попросту не существовало. Долговые расписки были в банке, а копии — у серьёзных людей, которым не отказывают. Роман заплатил два с половиной миллиона гривен. Безумная, неподъёмная сумма, которая погасила все отцовские долги, спасая того от тюрьмы, а может, и от чего похуже.
Взамен Григорий пообещал ему руку своей единственной дочери.
Продана. Именно это слово никто не решался произнести вслух, но сейчас оно неоновым светом горело в мыслях каждого, кто был в храме.
— Берёшь ли ты, Роман, эту женщину, Алину, в законные жёны?
— Беру, — его голос был низким, хриплым, словно он долго молчал.
— А берёшь ли ты, Алина…
Она открыла рот. Слова застряли в пересохшем горле. Тишина в церкви стала вязкой, невыносимой. Кто-то на заднем ряду демонстративно кашлянул. Брови отца Василия поползли вверх.
Роман наконец поднял взгляд и посмотрел прямо на неё. В его тёмных глазах не было ни злости, ни нетерпения. Только глухое, тяжёлое ожидание.
Какой у неё был выбор? Она сама подписала эти бумаги.
— Беру, — едва слышно прошептала она.
— Итак, властью, данной мне, объявляю вас мужем и женой… Можете поцеловать невесту.
Челюсти Романа напряглись. Он сделал шаг навстречу, и всё тело Алины окаменело от ужаса. Она сжалась, ожидая грубого, собственнического поцелуя — такого, каким местные мужчины обычно «клеймили» своих жён.
Но он не схватил её за талию. Не впился в губы. Вместо этого мужчина чуть наклонился и оставил на её лбу самый короткий, совершенно отстранённый поцелуй. Так целуют ребёнка. Или младшую сестру перед долгой разлукой.
Он сразу отстранился.
— Всё, закончили, — сказал он тихо, обращаясь скорее к священнику, чем к ней.
Снаружи их ждал старый, заляпанный горной грязью полноприводный пикап. Никаких свадебных лент или роскошных кортежей. Только рабочая машина с исцарапанным кузовом. Вся жизнь Романа, очевидно, была такой: суровой, практичной и лишённой сентиментальности.
— И это всё? — слова сорвались с губ Алины раньше, чем она успела прикусить язык.
Роман остановился, положив руку на ручку дверцы.
— А ты ждала чего-то другого?
— Я вообще не знаю, чего ждала…
Он медленно кивнул, словно этот ответ показался ему совершенно логичным, и протянул свою большую, мозолистую руку, чтобы помочь ей сесть. Алина проигнорировала её. Она сама забралась в салон, путаясь в метрах дешёвого фатина своего платья, который цеплялся за каждый выступ.
Когда она наконец устроилась на потёртом сиденье, её щёки горели от бессилия и стыда. Роман не сказал ни слова. Просто обошёл машину, сел за руль, повернул ключ зажигания, и мощный двигатель взревел.
Ялиновка смотрела им вслед. Алина чувствовала эти взгляды спиной — они обжигали, оставляли невидимые шрамы. Она больше никогда не будет просто Алиной. Теперь она жена Романа Гайдая. Девушка, которую купили за долги.
Они ехали молча. Дорога петляла, оставляя позади пыльные улицы и кирпичные дома райцентра, и упрямо ползла вверх, в Карпаты. Ели подступали всё ближе к дороге, образуя зелёный туннель, воздух в салоне становился ощутимо холоднее. Единственным звуком было ровное гудение мотора и шорох гравия под шинами.
Алина украдкой разглядывала мужчину рядом.
Роман не сводил глаз с дороги, его профиль казался высеченным из горного камня. Его руки, уверенно державшие руль, были испещрены мелкими шрамами, старыми мозолями от тяжёлой физической работы и возни с лошадьми. На его пальце не было обручального кольца. На её — тоже.
— Далеко ещё? — наконец не выдержала она.
— Где-то час.
— Ты часто бываешь в городе?
— Нет.
И всё. Никаких «Нет, но если тебе что-то понадобится, я поеду». Никаких «Нет, но теперь чаще». Просто сухая констатация факта. Алина проглотила десяток вопросов, жёгших ей горло.
Какая жизнь её ждёт? Чего он будет от неё требовать? Что случится сегодня вечером, когда солнце скроется за горами и они останутся совершенно одни? Её желудок свело от ледяного ужаса.
— Мне нужно кое-что тебе сказать, — вдруг нарушил тишину Роман.
Она напряглась, вжимаясь в дверцу.
— Что?
— Мой дом… это не роскошная вилла. Там чисто, но места немного. Три комнаты. Я не готовился к приёму гостей.
— Я не гостья, — горько бросила она. — Я твоя жена.
Он вздрогнул. Физически вздрогнул, словно это слово ударило его под дых.
— Да, — ответил он тихо. — Думаю, что так.
Хутор возник перед ними, как только пикап преодолел очередной перевал. У Алины перехватило дыхание. И не от красоты пейзажа, а от абсолютной, пугающей изоляции этого места.
Деревянный дом стоял в небольшой долине, со всех сторон зажатый древним еловым лесом. Рядом виднелась большая конюшня, загон для лошадей и несколько хозяйственных построек.
И больше ничего. Ни соседей. Ни одного другого дымка из трубы до самого горизонта. Только дикая природа, низкое горное небо и такая всеобъемлющая одиночество, что её можно было резать ножом.
— Добро пожаловать домой, — сказал Роман, и в его голосе ей послышалось что-то похожее на извинение.
На этот раз он всё-таки помог ей выйти из машины. Она была слишком измучена, чтобы спорить, и просто стояла посреди двора, кутаясь в тонкую ткань платья, пока он доставал её вещи. Пронизывающий ветер пробирал до костей. Она покинула Ялиновку лишь с небольшой спортивной сумкой. Всё остальное — её немногочисленные сбережения, мамины украшения, нормальную одежду — отец давно пустил по ветру.
— Идёшь? — Роман стоял на крыльце, держа открытыми тяжёлые двери.
Она заставила свои деревянные ноги сделать шаг. Внутри дом был именно таким, как он и описывал. Небольшой, простой до аскетизма, но невероятно чистый. В главной комнате стояла массивная печь-камин, добротный деревянный стол с двумя стульями и старый потёртый диван. В углу была устроена простая, но функциональная кухня.
Из гостиной вели две двери.
— Твоя — та, что слева, — сказал Роман, указывая рукой. — Моя справа. На твоей двери есть задвижка. Изнутри, — уточнил он, заметив её растерянный взгляд. — Можешь запираться на ночь, если хочешь.
Алина недоверчиво уставилась на него.
— Зачем ты…
— Потому что у тебя должен быть выбор, — он поставил её сумку у двери и сделал шаг назад, сохраняя дистанцию. — Я прекрасно понимаю, что люди обо всём этом думают. Что они думают о моём поступке. Но ты здесь не пленница, Алина. Ты можешь запирать эту дверь каждую ночь, если это даст тебе чувство безопасности.
Она не знала, что ответить. Это было совсем не то, чего она ожидала. Совсем не то.
— Голодна? — спросил он.
— Я… Нет. Кусок в горло не лезет.
— Хорошо. Я всё равно что-нибудь приготовлю, вдруг передумаешь. В твоей комнате чистая постель. За домом есть горный ручей, если захочешь прогуляться, но в доме есть бойлер и душевая кабина.
Он замолчал, неловко проведя рукой по волосам.
— Я не очень умею… разговаривать. Вести все эти беседы. Но если тебе что-то понадобится — просто скажи. Я сделаю всё, что в моих силах.
С этими словами он отвернулся, оставив её стоять посреди чужого дома. Замужем за незнакомцем. С задвижкой на двери. И с полным непониманием, что делать дальше.
В ту ночь Алина так и не уснула. Она лежала на кровати, всё ещё одетая в своё нелепое свадебное платье, прислушиваясь к незнакомым звукам горного хутора: к завыванию ветра в окнах, к поскрипыванию деревянных балок. Она слышала, как Роман ходит в соседней комнате. Шаги. Скрип стула. Глухой стук тяжёлых ботинок, упавших на пол. Потом наступила тишина.
Она лежала, затаив дыхание, и ждала. Ждала, когда дёрнется ручка её двери. Когда он проверит задвижку. Когда начнёт требовать свои «законные права» мужа.
Но дверь оставалась закрытой. Шли часы. Серебряный свет луны полз по деревянному полу. И постепенно, капля за каплей, к Алине начало приходить осознание: возможно, Роман Гайдай действительно имел в виду именно то, что сказал… Продолжение истории – НАЖИМАЙТЕ на кнопку ВПЕРЕД 👇👇👇