Когда бледный утренний свет наконец пробился сквозь небольшое окно, Алина услышала, как Роман снова ходит по дому. Скрипнула входная дверь, снаружи повеяло горной сыростью, и шаги стихли.
Она тяжело поднялась, чувствуя, как ноет каждая косточка от сна в неудобной позе. Тело казалось одеревеневшим. Подойдя к окну, девушка отодвинула край занавески. Над Карпатами висел густой, молочный туман. Роман был в загоне. Он работал с молодым, норовистым конём гнедой масти. Животное нервничало, шарахалось от каждого резкого звука, но движения мужчины были удивительно плавными и методичными. Он не кричал, не дёргал повод. Роман просто давал коню пространство, ожидая, пока тот сам решит ему довериться.
Алина наблюдала за этим танцем терпения очень долго.
Ближе к полудню она наконец решилась выйти из своей комнаты. На ней всё ещё было то же самое измятое, пожелтевшее от пыли свадебное платье, а на голове вместо причёски образовалось настоящее гнездо. Роман стоял у кухонной плиты. По дому плыл густой, уютный аромат крепкого кофе и яичницы с поджаренным салом.
Он поднял глаза, услышав её шаги.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Кофе горячий. Завтрак почти готов. — Он на мгновение замолчал, оценивая её вид. — Тебе нужна нормальная одежда. Завтра съезжу в Ялиновку, зайду в маркет к пане Елене, куплю что-нибудь на первое время. Джинсы, свитера, удобную обувь.
— У меня нет денег, — тихо, но твёрдо сказала Алина. — Я не могу и дальше сидеть у тебя на шее.
— Зато деньги есть у меня.
— Я не буду…
— Ты моя… — он запнулся, проглотив слово «жена». — Тебе нужны вещи, Алина. Это даже не обсуждается. В горах в таком не походишь.
Она хотела спорить, её гордость бунтовала, но мужчина был прав. Она не могла провести остаток жизни в грязном фатине.
— Спасибо, — сухо ответила она, садясь за стол.
Они ели в неловкой, напряжённой тишине. Завтрак был простым, но удивительно вкусным. Яичница с хрустящей корочкой, домашний сыр, нарезанный толстыми ломтями хлеб. Роман ел быстро, сосредоточенно, словно просто заправлял организм топливом перед работой.
— Что ты здесь делаешь? — вдруг спросила Алина. — Ну, я имею в виду, целыми днями?
— Работа на хуторе никогда не заканчивается. Уход за лошадьми, ремонт оград. Нужно заготавливать дрова на зиму, чинить конюшню. Иногда хожу на охоту, если нужно мясо.
— Это слишком много работы для одного человека.
— Теперь нас двое, — вдруг вырвалось у неё.
Он резко поднял голову. В его глазах мелькнуло неподдельное удивление.
— Ты не обязана…
— Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока ты будешь меня кормить. Я могу работать.
— Ты когда-нибудь возилась с лошадьми или на земле?
— Нет. Но я быстро учусь.
Что-то неуловимо изменилось в его лице. Это ещё не была улыбка, но что-то очень близкое к ней.
— Хорошо. Тогда доедай, и я покажу тебе хозяйство.
Хутор оказался куда больше, чем ей показалось вчера. Роман провёл её везде: показал конюшню, где стояли шестеро породистых гуцульских лошадей, большой курятник, которому отчаянно требовался ремонт крыши, огород, почти полностью заросший сорняками, и чистый горный источник, от которого к дому шли трубы.
— Я немного запустил всё, кроме лошадей, — признался он, глядя на заросли вместо грядок. — Когда живёшь один, сосредотачиваешься только на том, что приносит деньги и позволяет выжить. Всё остальное кажется неважным.
— Теперь это важно, — уверенно сказала Алина.
Он взглянул на неё, и впервые в его взгляде она увидела искру надежды.
Они работали до самого заката. Алина натёрла кровавые мозоли на руках. Её спина ныла от непривычного напряжения. Свадебное платье было окончательно уничтожено — подол порвался о гвозди, ткань покрылась грязью и пятнами от травы. Но когда она помогала Роману менять гнилые доски в ограде, подавая инструменты и придерживая балки, она почувствовала то, чего не чувствовала очень давно. Ощущение собственной значимости.
Тем вечером Роман приготовил густую мясную подливу с картошкой. Они снова сидели за небольшим столом, но тишина между ними уже не казалась такой гнетущей и тяжёлой.
— Зачем ты это сделал? — вдруг спросила Алина, отложив вилку.
Рука Романа замерла над тарелкой.
— Сделал что?
— Выплатил мой долг. Женился на мне. На эти деньги ты мог бы найти любую женщину в городе. Ту, которая сама захотела бы сюда переехать.
Он медленно положил приборы на стол. Долгое мгновение мужчина просто смотрел на свои руки — те самые шрамированные, сильные руки, которые весь день были с ней исключительно бережны.
— Мне тридцать восемь, — наконец тихо произнёс он. — Последние двенадцать лет я живу на этом хуторе один. До этого я работал на чужих хозяйствах за копейки, откладывал каждую гривну, мечтал иметь свою землю и разводить лошадей. Когда я наконец купил этот кусок гор… я думал, что у меня есть всё, о чём мечтал.
— Но?
— Но здесь бывает тихо. Слишком тихо. Особенно зимой. И ты начинаешь думать, что, возможно, ошибся. Может, человек не создан для того, чтобы жить вот так… Только работа, лес и глухое одиночество.
Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.
— Я не шёл к твоему отцу, чтобы «купить» себе жену, Алина. Я бы никогда до такого не опустился. Но когда Григорий пришёл ко мне, пьяный, в отчаянии, умоляя одолжить денег, иначе его убьют кредиторы… Я увидел в этом шанс. Шанс помочь человеку и, если мне повезёт, найти компанию. Найти хоть какой-то смысл жить дальше, а не просто существовать.
— Ты пожалел меня.
— Нет, — его голос стал твёрдым, как сталь. — Я уважал твою ситуацию. Это разные вещи.
Как же ей хотелось ему верить. Боже, как ей этого хотелось. Верить, что она не просто живой товар. Не вещь, которой расплатились за ошибки отца.
— Я не буду тебе врать, — продолжил Роман. — Я надеялся, что со временем мы сможем построить что-то настоящее. Но я также прекрасно понимал, что ты этого не выбирала. Поэтому сейчас я даю тебе то единственное, что могу предложить. Время. Личное пространство. И безопасность.
— А что будет потом?
— Это решать тебе.
В горле Алины встал ком.
— А если я захочу уйти?
— Тогда ты уйдёшь. Я дам тебе денег, отвезу на вокзал в Ивано-Франковск или в Киев, или куда ты скажешь. Без всяких условий.
— Вот так просто?
— Вот так просто. Ты не моя собственность, Алина. И мне плевать, что там написано в свидетельстве о браке.
После того разговора их дни вошли в новый ритм.
Роман вставал до рассвета и уходил в конюшню. Алина взяла на себя дом. Она отмыла кухню от многолетнего холостяцкого налёта, перебрала вещи, научилась растапливать печь. Она делала всё, чтобы эта суровая холостяцкая берлога начала напоминать дом.
По вечерам они работали вместе. Чинили тот несчастный курятник. Высадили новые овощи на расчищенном огороде. Роман оказался удивительно терпеливым учителем. Он показал ей, как правильно чистить лошадей, чтобы те не нервничали. Как незаметно забирать яйца, чтобы не пугать кур. Даже научил стрелять из охотничьего ружья — мол, в горах всякое бывает, от диких кабанов до незваных гостей.
Он никогда не касался её без необходимости. Разве что подавал руку, чтобы помочь слезть с лестницы, или коротко хлопал по плечу, когда у неё получалось что-то сложное.
И каждую ночь она запирала дверь на задвижку. А он ни разу не попытался её открыть.
Прошло две недели. Потом три. Ялиновка с её грязными сплетнями казалась далёким, нереальным воспоминанием. Алина начала ловить себя на мысли, что, возможно, она действительно сможет здесь выжить. Более того — найти в этих горах свой покой.
Пока не настало воскресенье. И Роман за завтраком ровным голосом не сообщил, что сегодня они едут в церковь.