Хозяйство не оставляло времени на рефлексию. На хуторе всегда находилась работа: нужно было починить ещё одну секцию забора вокруг загона, объездить норовистого жеребца, подготовиться к суровой горной зиме, которая уже дышала холодом в затылок. И именно в этом изнурительном труде Алина неожиданно нашла утешение.
Её руки привыкли к жёстким верёвкам и грубой коже уздечек. Её тело налилось силой, а мысли, прежде напоминавшие встревоженный улей, постепенно затихли. Роман учил её всему: как правильно бросать лассо, как читать следы лесных зверей на влажной земле, как определять погоду по форме облаков, цепляющихся за карпатские вершины. Он был идеальным учителем — терпеливым, внимательным и никогда не снисходительным. Когда у неё получалось, он скупо, но искренне кивал. Когда она ошибалась, просто показывал, как попробовать ещё раз.
Они стали больше разговаривать. Сначала это были мелочи: обсуждение графика кормления лошадей, планы по утеплению конюшни, тёплые воспоминания из детства, которые не причиняли слишком сильной боли. Роман говорил медленно, тщательно подбирая слова, словно они были каким-то ценным ресурсом, который нельзя тратить впустую.
— У меня когда-то была сестра, — рассказал он однажды вечером, когда они сидели на крыльце, глядя, как солнце прячется за чёрными контурами елей. — Маричка. Младше меня на шесть лет.
— Что с ней случилось? — тихо спросила Алина.
— Воспаление лёгких. Тогда ещё не было нормальных больниц поблизости, а скорая в горы зимой просто не доехала. Ей было двенадцать. Мне восемнадцать. Я тогда уехал на заработки на стройку под Киев, хотел заработать нам на нормальную жизнь. Пока мне дозвонились, пока я нашёл автобус и добрался домой… её уже похоронили.
Он неотрывно смотрел на линию горизонта, и его профиль казался высеченным из камня.
— Родители обвинили во всём меня. Сказали, если бы я был рядом, если бы помогал дома, а не погнался за собственными амбициями, возможно, она бы выжила.
— Но это же несправедливо!
— Нет. Но горе редко бывает справедливым.
Он тяжело вздохнул и перевёл взгляд на Алину.
— После этого я ушёл из дома. Не мог выносить того, как они на меня смотрят. Следующие пятнадцать лет я мотался по разным областям, брался за самую тяжёлую работу, собирал каждую копейку, пытаясь убежать от чувства вины. А потом купил эту землю. Думал, что нашёл свой покой. — Он горько, едва заметно усмехнулся. — Но, оказывается, от самого себя не убежишь.
Алине до боли хотелось протянуть руку, накрыть его ладонь своей, предложить хоть какое-то утешение. Но пропасть между ними всё ещё казалась слишком широкой, а границы — слишком неясными.
— Ты больше не убегаешь, — вместо этого сказала она.
— Нет, — согласился он, глядя ей в глаза. — Пожалуй, уже нет.
Через шесть недель после венчания Алина проснулась и увидела, что окно в её комнате покрылось причудливыми узорами инея. Зима пришла в горы раньше обычного, и они были к ней не готовы.
Роман уже был на ногах, его лицо с утра было сосредоточенным и напряжённым.
— Нам нужно спуститься в Ялиновку за запасами. Мука, крупы, топливо для генератора, дополнительные тёплые одеяла. Перевал засыплет снегом через пару недель, и мы останемся отрезанными от мира до самой весны.
— Я поеду с тобой.
— Тебе не обязательно.
— Я знаю. Но я поеду.
Они спустились в городок под тяжёлым, свинцовым небом, которое уже пахло будущими снегопадами. Ялиновка гудела, как улей: люди так же в спешке готовились к зиме. Зайдя в местный маркет пани Елены, Алина высоко подняла подбородок, отказываясь съёживаться под чужими взглядами.
Хозяйка магазина обслужила их профессионально, но отстранённо. Пока Роман носил тяжёлые мешки и канистры к пикапу, Алина ждала на крыльце, наблюдая за городком.
— Госпожа Гайдай?
Она обернулась. Перед ней стоял Тарас Коваль — парень, с которым она когда-то училась в параллельных классах, а теперь молодой мужчина с добрыми глазами и неуверенной улыбкой.
— Просто Алина, Тарас, — мягко поправила она.
— Да, извини. Я просто… — он переминался с ноги на ногу. — Я хотел сказать, что мне очень стыдно за то, как наши люди к тебе относятся. Это неправильно.
Эта неожиданная, простая человечность едва не пробила её броню.
— Спасибо, Тарас.
— Если тебе когда-нибудь понадобится помощь… или просто друг — ты знаешь, где меня найти.
Она только кивнула, не доверяя собственному голосу. Тарас коснулся козырька своей кепки и ушёл, оставив в душе Алины хрупкое тепло. Возможно, не все в этом городе поставили на ней крест.
Но это тепло мгновенно испарилось, когда она услышала разговор двух женщин у лотка с фруктами.
— Бесстыжая девка, разгуливает тут, будто настоящая уважаемая жена.
— А что ей остаётся? Сама себе такую жизнь выбрала… точнее, папаша её постарался. Четыре с половиной миллиона гривен! Представляешь? Именно столько он за неё отвалил. Будто элитную корову купил.
— Ну очень дорогую корову, — хихикнула первая.
Земля ушла из-под ног. Алина почувствовала, как мир сужается до размеров туннеля.
— Алина? — рука Романа легла ей на плечо. — Что случилось? На тебе лица нет.
Она не могла дышать. Отец… он…
— Мне нужно на воздух, — задыхаясь, она стремглав бросилась прочь от магазина.
Оказавшись у машины, она опёрлась о холодный металл капота, хватая ртом воздух, пытаясь сдержать тошноту. Роман подбежал через мгновение, его лицо было бледным от тревоги.
— Что случилось?!
— Мой отец… — слова вырывались из горла с хрипом. — Он солгал насчёт долга. Он забрал твои деньги. И я это знаю.
Она выпрямилась, глядя на мужчину.
— Что? — лицо Романа стало совершенно непроницаемым.
— Люди говорят, что ты заплатил четыре с половиной миллиона. Но ведь долг был два с половиной!
— Банк назвал мне реальную сумму, когда я пришёл закрывать кредиты, — спокойно сказал Роман. — Два миллиона сто тысяч. Твой отец просил четыре с половиной.
— И ты всё равно ему заплатил?!
— Я погасил банковский долг. Остальное отдал твоему отцу наличными, потому что он клялся, что эти деньги нужны тебе. На одежду, на лекарства, на то, чтобы нормально устроиться. Я думал, он передаст их тебе.
Он не передал. Ни копейки.
Голос Алины стал пустым.
— Он оставил их себе. Наверное, уже всё проиграл. И позволил всему городу думать, что ты купил меня за эти безумные деньги. Позволил им думать, что я была… товаром такой стоимости.
— Ты стоишь гораздо больше, — жёстко отрезал Роман.
— Не надо! — она подняла руку, останавливая его. — Не пытайся сделать это красивым. Мой родной отец обокрал тебя. Использовал меня, чтобы это сделать. А я… — её голос сорвался. — Я так устала быть просто валютой.
Роман сделал шаг ближе, игнорируя прохожих.
— Ты не валюта. Никогда ею не была и не будешь. По крайней мере для меня.
— Тогда кто я?
Этот вопрос повис между ними — огромный, болезненный и, казалось, неразрешимый. Но прежде чем Роман успел хоть что-то ответить, кто-то позади них тактично кашлянул.
Они обернулись и увидели отца Василия. Священник выглядел крайне неловко.
— Простите, что вмешиваюсь, — сказал он. — Но сегодня вечером в церкви будут собрание общины. Я считаю… я думаю, что вам обоим стоит там быть.
— Зачем? — сухо спросил Роман.
— Потому что есть вещи, которые необходимо проговорить вслух. О вашем браке. Об обстоятельствах. — Он посмотрел прямо в глаза Алине. — И потому, что ты имеешь право говорить сама за себя, дитя.
Алине хотелось послать всех к чёрту. Сесть в машину, поехать на их горный хутор, запереться там и больше никогда не спускаться к этим людям. Но она до смерти устала от постоянного бегства.
— Мы будем, — вдруг услышала она собственный голос.
Роман резко повернул к ней голову, готовый возразить, но она лишь едва заметно покачала головой. Что бы ни ждало их на том собрании, они встретят это вместе.