— Зачем? — спросила Алина, чувствуя, как холодный липкий страх скручивает желудок. — Зачем нам туда ехать?
— Потому что, если мы в конце концов не появимся на людях, они будут чесать языками ещё больше, чем сейчас, — спокойно ответил Роман, наливая себе кофе. — И ещё потому, что…
Он на мгновение замялся, подбирая правильные слова.
— Потому что тебе нечего скрывать, Алина. Ты не сделала ничего плохого. Ни в чём не виновата.
Ей до боли хотелось отказаться. Хотелось остаться в их изолированном горном пузыре, куда не доставало чужое осуждение и где она начала чувствовать себя в безопасности. Но Роман был прав. Она не могла прятаться на хуторе всю жизнь.
Поэтому она надела одну из тех новых вещей, которые он привёз ей из райцентра несколько дней назад. Это было простое, но элегантное тёмно-синее платье, которое идеально ей шло. Они сели в пикап и спустились по горному серпантину в Ялиновку.
Взгляды начали обжигать её ещё до того, как Роман припарковал машину у церкви. Алина чувствовала их как физические удары. Шёпот за спиной. Демонстративные, многозначительные переглядывания. То, как мгновенно обрывались разговоры на крыльце храма, стоило им пройти мимо. Какая-то пожилая женщина в цветастом платке демонстративно отвернулась. Братья Мельники, стоявшие у ограды, позволили себе сальный комментарий, пока их мать не отвесила одному из них подзатыльник.
В самой церкви люди инстинктивно отодвигались от них. Их скамья осталась демонстративно пустой, если не считать их двоих.
Отец Василий в тот день читал проповедь об искуплении, грехе и прощении. Но его глаза то и дело скользили к Алине, словно именно она была той грешницей, которая больше всех нуждалась в спасении. Она сидела, идеально выпрямив спину и глядя прямо перед собой. Роман возвышался рядом — молчаливый, непоколебимый и надёжный, как карпатская скала.
После службы, когда люди по традиции собрались во дворе церкви, чтобы обменяться новостями, Алина попыталась как можно быстрее проскользнуть к машине. Но путь ей преградила Маргарита Левченко.
— О, кого я вижу. Госпожа Гайдай. Как вам нравится ваше новое… устройство в жизни?
Алина замерла. Маргарита была женой местного агробарона — женщиной, которая ни дня в жизни не работала, но имела экспертное мнение о решениях каждого жителя Ялиновки. Её дорогое пальто и фальшивая улыбка резко контрастировали с ядом в глазах.
— Спасибо, всё хорошо, — сдержанно ответила Алина.
— Ещё бы, я уверена, что хорошо. Это, наверное, очень удобно — решить все свои проблемы одной финансовой транзакцией.
Улыбка Маргариты стала ещё шире, но от неё веяло льдом.
— Скажите мне, милая, а вас саму это совсем не смущает? То, что вас купили… ну, как племенную кобылу на ярмарке?
Эти слова были созданы для того, чтобы резать по живому. И они попали в цель. Алина почувствовала, как к горлу подступает горячая, жгучая волна гнева.
— Мои проблемы не решились, — тихо, но чётко произнесла она. — Они просто сменились другими. Но сейчас я хотя бы зарабатываю на свой хлеб честным трудом, а не смотрю, как отец спускает всё до последней копейки в карты.
— Как благородно, — фыркнула Маргарита. — А Роман? Он, наверное, невероятно доволен своей покупкой.
— Довольно.
Голос Романа разрезал напряжение, словно лезвие острого ножа. Он неожиданно вырос за спиной Алины, его лицо было тёмным от едва сдерживаемой ярости.
— Мы уезжаем.
— О, неужели я вас обидела? — глаза Маргариты злорадно блеснули. — Я всего лишь озвучиваю то, о чём гудит весь город. Отец продал девчонку, а ты заплатил цену. Это не брак, Роман. Это коммерция.
— Вы не знаете, о чём говорите, — процедил Роман.
— Разве? Все знают, что ты отвалил два с половиной миллиона. Это не похоже на обычное погашение долга.
— Это и было погашение долга банку, — резко перебил Роман. — Ни больше ни меньше. А брак — это был личный выбор Алины.
Маргарита звонко, театрально расхохоталась.
— Её выбор? Это ты так успокаиваешь себя по ночам?
Руки Алины сжались в кулаки. Ей хотелось кричать. Хотелось сорваться, наговорить этой женщине самых страшных слов, сорвать эту самодовольную маску с её лица. Но что бы это изменило? Эти люди уже вынесли ей приговор и назначили роль.
— Мы уезжаем, — тихо сказала Алина, коснувшись локтя мужа.
Они шли к пикапу в полной тишине, игнорируя перешёптывания, липнувшие к ним, как назойливые мухи. Роман помог ей сесть в салон, его челюсти были крепко сжаты от гнева.
Дорога домой прошла в гнетущем напряжении. Алина смотрела на серый асфальт, чувствуя, как унижение растекается по венам горьким осадком. Она знала, что городок будет её судить. Просто не ожидала, что это будет настолько больно.
— Прости меня, — вдруг глухо произнёс Роман, не отрывая взгляда от дороги.
— За что? Это же не ты говорил те ужасные вещи.
— За то, что поставил тебя в ситуацию, где они вообще могут это говорить.
— Ты не ставил меня в эту ситуацию. Это сделал мой отец.
Роман помолчал несколько минут.
— Мы можем больше туда не возвращаться. В город, я имею в виду. Я могу заказывать всё необходимое через интернет или забирать посылки сам.
— И дать им понять, что они победили? Что они загнали меня в будку, где я буду прятаться от стыда? — Алина энергично покачала головой. — Нет. Я не доставлю им такого удовольствия.
Что-то очень похожее на гордость мелькнуло на суровом лице Романа.
— Хорошо. Как скажешь.
Но вред уже был нанесён. В ту ночь Алина лежала в своей комнате, заперев дверь на задвижку, и впервые со дня свадьбы беззвучно плакала в подушку. Она плакала не от страха и не от горя, а от раздавленности. От осознания того, что её свели до уровня обычной транзакции. До чека об оплате. До решённой проблемы.
Она слышала, как Роман ходит по гостиной. Слышала, как его тяжёлые шаги приблизились к её комнате и замерли. Он не постучал. Не сказал ни слова. Он просто стоял там, по ту сторону тонкой деревянной двери, очень долго, прежде чем шаги удалились обратно.
На следующее утро, выйдя на кухню, она нашла на столе большую кружку свежесваренного кофе, который ещё парил. Романа в доме не было — он ушёл работать до рассвета. Это был маленький, почти незаметный жест. Мелочь, которая без слов говорила: «Я знаю, что тебе больно. Я не знаю, как это исправить, но я рядом».
Этого было недостаточно, чтобы исцелить её раны, но это было хоть что-то. Поэтому она выпила кофе, надела рабочие джинсы и вышла на улицу. Хутор требовал работы.