Дорога заняла почти четыре часа. Горный серпантин петлял, поднимаясь всё выше и выше, туда, где снег на обочинах лежал даже в апреле. Максим остановился лишь однажды, на одинокой заправке перед перевалом, чтобы залить полный бак и купить кофе. Он оказался горьким и пережжённым, но он всё равно выпил его до дна, пытаясь прогнать усталость.
Туман висел низко, цепляясь за верхушки елей, словно разорванная овечья шерсть. Свет фар выхватывал из темноты лишь несколько метров мокрого асфальта, который потом сменился разбитой грунтовкой.
Ведя машину сквозь этот мрак, Максим не мог перестать думать о тех животных, которых он в последний раз пытался спасти. Тот влажный, душный склад в Индонезии. Клетки, сложенные одна на другую до самого потолка. Макаки, гиббоны, лори — сотни глаз, смотревших на него сквозь ржавую сетку. Двенадцать они вытащили. Сорок три остались там.
Он годами убеждал себя, что это не его вина. Операция сорвалась. Местная полиция получила взятку. Он сделал всё, что мог. Но по ночам, когда сон не шёл, он снова видел те лица. Те, мимо которых он прошёл. Тех, кого не смог вынести на собственных руках.
После этого он отказался от фотографии и сбежал в горы, спрятавшись от мира, где никто его не знал. Но вот он здесь. Едет четыре часа сквозь ночной карпатский перевал ради одной маленькой макаки. Возможно, это был последний шанс на спасение, который у него остался. Его собственное спасение.
Координаты привели его в село Старый Дол. Это была скорее горстка домов, разбросанных по склону горы. Нужный дом стоял на самом краю, обдуваемый всеми ветрами. Почерневшее от времени дерево, покосившийся забор. У двора стоял старенький, покрытый ржавчиной по кругу «универсал».
Максим заглушил двигатель. Тишина ударила по ушам, прерываемая лишь гулом горного ветра.
Он подошёл к калитке, постучал. Подождал. Тишина. Постучал сильнее в дверь крыльца. Ничего.
Максим сошёл с деревянных ступенек и обошёл дом сбоку. Сухая прошлогодняя трава хрустела под его ботинками. Сквозь боковое окно он увидел комнату, а в ней… больничную кровать.
Он замер. Его дыхание оставило мутное пятно на холодном стекле. На кровати лежала женщина — худая, бледная, совершенно неподвижная. Рядом возвышалась металлическая стойка с капельницей и стол, заставленный коробками с лекарствами. Реальность того, что он сейчас видел, осела в его груди тяжёлым камнем. Мария. Домашний хоспис.
— Ищешь Богдана? — раздался скрипучий голос у него за спиной.
Максим резко обернулся. У границы участка стояла пожилая женщина в тёплом платке и старой стёганой куртке. В руках она держала тяпку.
— Да, доброе утро, — тихо ответил он.
— Он поехал в райцентр, в аптеку и за хлебом. Скоро должен быть.
Соседка прищурила выцветшие глаза, внимательно разглядывая Максима, его куртку с логотипом «Смерековой гавани», а потом перевела взгляд на его внедорожник.
— Ты из того… зверинца приехал?
— Из реабилитационного центра. Да.
— Ох, беда, — она сокрушённо покачала головой. — Он иногда говорит об этом месте. Ночами. Выйдет на крыльцо, курит и сам с собой разговаривает, думает, что никто не слышит… А я слышу.
Женщина отвернулась к своим грядкам. Максим сел на деревянные ступеньки крыльца и стал ждать.
Прошёл час. Туман начал рассеиваться, пропуская бледные лучи утреннего солнца. Из-за поворота показался знакомый старый «универсал». Машина подъехала ко двору, двигатель чихнул и затих.
Из машины вышел Богдан Петрович. В каждой руке он держал по пакету с продуктами и лекарствами. Он был значительно худее, чем на фотографии в базе данных. Осунувшийся, поседевший, с глубокими тенями под глазами. Его плечи были опущены, словно он нёс на себе тяжесть, которую невозможно было сбросить.
Он увидел Максима на своём крыльце и замер.
— Вы из центра, — это был не вопрос, а констатация факта. Глухая, лишённая эмоций.
— Да. Меня зовут Максим. Я работаю на вашем месте.
Челюсть Богдана Петровича нервно дёрнулась.
— Я там больше не работаю.
— Я знаю. Но я приехал не из-за работы.
— А из-за чего? — его глаза сузились.
— Из-за Аси.
Богдан Петрович вздрогнул. Это движение было едва заметным, но Максим его увидел: плечи напряглись, пальцы побелели, вцепившись в ручки пакетов.
— Она жива? — его голос сломался.
— Жива. Но с ней не всё в порядке.
Богдан застыл на собственной дорожке. Позади слышались только шум ветра и далёкий лай деревенских собак.
— Я не могу об этом говорить, — хрипло выдавил он из себя.
— Я ехал четыре часа.
— Тогда ты зря сжёг бензин, — старик двинулся к двери, пытаясь обойти Максима.
Но Максим сделал шаг в сторону, преграждая путь.
— Она рисует ваше лицо. Каждый день. Уже сто двадцать семь дней подряд.
Богдан остановился. Он не обернулся, но его спина стала словно каменная. Пакеты задрожали в его руках.
— У меня есть фотографии, — мягко добавил Максим. — Если вы захотите посмотреть.
Тишина растянулась. Ветер свистел в щелях старого дома. Наконец Богдан Петрович заговорил. Его голос был тише шёпота.
— Проходи.
В доме пахло антисептиком и чем-то старым, травяным — возможно, сушёным чабрецом или мятой. Мария лежала на больничной кровати посреди комнаты. Её глаза были открыты, она медленно следила за их движениями, но не могла ничего сказать.