Старая деревянная церковь в Яворном тем утром напоминала душную ловушку. Воздух густел от тяжёлого аромата ладана, переплавленного пчелиного воска и глухого, беспощадного осуждения, которым, казалось, дышал весь городок. Соломия шла к алтарю одна. Её шаги отдавались под высоким сводом, и каждый звук бил по натянутым нервам.
Отца рядом не было. Степан исчез из дома ещё до рассвета. Девушка горько усмехнулась про себя: наверное, у него просто не хватило смелости смотреть в глаза собственному творению. Или же он снова нашёл спасение от стыда на дне стакана, заливая свой страх перед кредиторами. Мать умерла три года назад, не выдержав постоянного стресса и безденежья. И именно сейчас, идя по проходу мимо переполненных скамей, Соломия впервые подумала, что ранняя смерть матери была настоящей Божьей милостью. По крайней мере, она не видит этого абсолютного, сокрушительного позора.
Каждое место в церкви было занято. Казалось, жители Яворного отменили все свои воскресные дела, лишь бы посмотреть на это представление. Но ни на одном лице не читалось радости. Ирина Завадовская, жена самого богатого агрария в районе, демонстративно прикрывалась кружевным платком, склонившись к уху своей кумы — её хищный шёпот был почти осязаем. Местные парни ехидно скалились с задних рядов, перешёптываясь о цене невесты. Даже старый священник выглядел так, будто ему вдруг стал тесен воротник. Он держал перед собой тяжёлый Требник, словно щит, которым пытался отгородиться от греховного торга, который не одобрял, но не имел власти остановить.
У самого алтаря, неподвижно, словно высеченная из карпатского камня скала, стоял Остап Черновол.
Он оказался гораздо выше и крепче, чем Соломия помнила по их нескольким случайным встречам на местном рынке. Больше метра восьмидесяти литых мышц, широкие, как дверной проём, плечи и кожа, глубоко загоревшая от резкого горного ветра. На нём была белоснежная, идеально выглаженная рубашка — наверное, единственная праздничная вещь, которую он смог найти в своём шкафу.
Тёмные, чуть вьющиеся волосы были гладко зачёсаны назад, ещё сохраняя влагу после утреннего душа. Он тщательно побрился, но на суровом, волевом подбородке виднелся свежий порез. Его большие руки, покрытые мелкими шрамами и старыми мозолями от тяжёлой работы, неловко и напряжённо висели вдоль тела. Он упрямо смотрел куда-то мимо неё.
Казалось, этот мужчина чувствует себя здесь таким же чужим и разбитым, как и она сама.
— Дорогие во Христе братья и сёстры… — начал священник. Его голос звучал под куполом ровно, но без единой капли привычной свадебной торжественности.
Соломия почти не различала слов молитвы. Её сердце колотилось где-то в самом горле, а мысли бились в черепе, словно птицы в закрытое окно, ища выход. Но выхода не существовало. Долговые расписки, подписанные её отцом, лежали в сейфах очень опасных людей. Остап выложил на стол два с половиной миллиона гривен. Это была безумная, астрономическая сумма для их региона, которая в один миг погасила все долги Степана, спасая его от неминуемой тюрьмы или куда худшей участи в лесополосе.
А взамен Степан пообещал этому суровому отшельнику руку своей единственной дочери.
Продана. Это мерзкое, липкое слово никто не решался произнести вслух, но оно светилось в глазах каждого, кто присутствовал в храме. Её обменяли на банковские квитанции.
— Берёшь ли ты, Остап, эту женщину, Соломию, в законные жёны?
— Беру, — прозвучал его голос. Он был низким, с лёгкой хрипотцой, будто мужчина привык неделями молчать на своём хуторе.
— А берёшь ли ты, Соломия…
Она открыла рот. Ткань дешёвого свадебного платья вдруг показалась колючей проволокой. Слова застряли в пересохшем горле. Тишина в церкви стала вязкой, тяжёлой, невыносимой. Кто-то на заднем ряду показательно и громко кашлянул. Брови священника поползли вверх в немом вопросе.
Остап наконец повернул голову и посмотрел прямо на неё. Соломия ждала увидеть в его тёмных глазах высокомерие покупателя, злость или нетерпение. Но там было лишь глухое, невероятно тяжёлое ожидание. Он словно давал ей последний шанс сбежать, хотя оба знали, что бежать некуда. Она сама поставила подпись на тех проклятых документах.
— Беру, — едва слышно, одними губами прошептала она.
— Итак, властью, данной мне, объявляю вас мужем и женой… Можете поцеловать невесту.
Соломия заметила, как резко напряглись скулы Остапа. Он сделал шаг навстречу, и всё тело девушки инстинктивно окаменело от ужаса. Она крепко зажмурилась, стиснула зубы, ожидая грубого, собственнического поцелуя. Именно так местные мужчины обычно «клеймили» своих новых жён на публике, доказывая своё право собственности.
Но его руки не обхватили её за талию. Он не впился в её губы. Вместо этого большой, суровый мужчина слегка наклонился и оставил на её лбу самый короткий, совершенно отстранённый и почти невесомый поцелуй. Так осторожно целуют больного ребёнка. Или сестру перед долгой, опасной разлукой.
Он тут же отстранился, увеличивая дистанцию.
— Всё, закончили, — сказал он тихо. Это прозвучало скорее как приказ священнику, чем обращение к ней.
Снаружи, вместо украшенного лентами свадебного кортежа, их ждал старый полноприводный пикап, заляпанный рыжей горной грязью. Ни цветов, ни музыки. Только суровая рабочая машина с исцарапанным кузовом. Жизнь Остапа, очевидно, была именно такой: практичной, жёсткой и полностью лишённой сентиментальности.
— И это всё? — слова сорвались с губ Соломии раньше, чем она успела прикусить язык. Ей самой стало страшно от собственного тона.
Остап замер, положив тяжёлую руку на ручку дверцы.
— А ты ждала чего-то другого?
— Я вообще не знаю, чего ждала… — горько выдохнула она, обхватив себя руками.
Он медленно кивнул, словно этот ответ показался ему исчерпывающим, и протянул широкую ладонь, чтобы помочь ей сесть в высокую кабину. Соломия проигнорировала жест. Она сама неловко забралась в салон, путаясь в метрах колючего фатина, который цеплялся за каждый выступ.
Когда она наконец устроилась на потёртом кожаном сиденье, её щёки пылали от бессилия. Остап не произнёс ни слова. Обошёл машину, сел за руль, одним движением повернул ключ зажигания, и мощный двигатель басовито взревел.
Яворное провожало их взглядами. Соломия физически ощущала их сквозь заднее стекло — они обжигали, оставляли невидимые ожоги на коже. Она больше никогда не будет просто Солей, дочерью Степана. Теперь она — жена Остапа Черновола. Трофей, который выменяли на сохранение отцовской свободы.
Они ехали молча. Дорога вилась змеёй, оставляя позади внимательные улицы и ухоженные кирпичные дома райцентра. Пикап упорно полз вверх, в самое сердце Карпат. Огромные вековые ели подступали всё ближе к обочине, образуя мрачный зелёный туннель. Воздух в салоне становился ощутимо прохладнее. Единственным звуком в этом вакууме было ровное, убаюкивающее гудение мотора и шорох гравия под массивными шинами.
Соломия украдкой, сквозь опущенные ресницы, разглядывала мужчину рядом.
Остап не сводил глаз с горного серпантина. Его жёсткий профиль на фоне окна казался вырубленным топором. Руки, уверенно и легко крутившие руль на крутых поворотах, рассказывали собственную историю: шрамы от инструментов, загрубевшая кожа, мозоли от ежедневной работы с лошадьми и деревом. На его безымянном пальце не было золотого обручального кольца. На её — тоже.
— Далеко ещё? — наконец не выдержала тишины девушка.
— Где-то час езды.
— Ты часто бываешь в городе?
— Нет.
И на этом всё. Никаких утешительных «Нет, но если тебе что-то понадобится, я обязательно поеду». Никаких попыток сгладить углы. Просто холодная констатация факта. Соломия стиснула зубы и проглотила десяток вопросов, которые уже жгли ей горло.
Какая жизнь ждёт её среди этих диких лесов? Чего он от неё потребует, когда закроется дверь? Что случится сегодня вечером, когда солнце скроется за острыми вершинами гор и они останутся совершенно одни на десятки километров вокруг? От этих мыслей её желудок свело ледяным, животным ужасом.
— Мне нужно кое-что тебе сказать, — вдруг нарушил молчание Остап, и его голос заставил её вздрогнуть.
Она инстинктивно напряглась, вжимаясь спиной в дверцу машины.
— Что?
— Мой дом… это не роскошная вилла, какие ты видела в городе. Там чисто, есть всё необходимое, но места немного. Три комнаты. Я живу один очень давно и не готовился к приёму гостей.
— Я не гостья, — резко, как удар хлыста, бросила она. — Я твоя жена. Ты за это заплатил.
Остап вздрогнул. Он физически дёрнулся, словно её слова ударили его кулаком под дых. Пикап едва вильнул на дороге.
— Да, — ответил он тихо, и в его тоне проскользнула глубокая усталость. — Думаю, что так.
Хутор возник перед ними неожиданно, как только машина преодолела очередной крутой перевал. У Соломии перехватило дыхание. И вовсе не от величественной красоты карпатского пейзажа, а от абсолютной, пугающей до немоты изоляции этого места.
Добротный деревянный дом стоял в небольшой долине, словно зажатый в тиски древним, тёмным лесом. Рядом возвышалась большая конюшня, просторный загон для лошадей и несколько хозяйственных построек. И больше ничего. Ни соседских заборов. Ни одного другого дымка из трубы до самого горизонта. Только дикая, необузданная природа, низкое небо, цеплявшееся за верхушки елей, и такая всеобъемлющая, плотная одиночество, что его можно было резать ножом…
Продолжение истории — НАЖИМАЙТЕ на кнопку ВПЕРЁД 👇👇👇