— Добро пожаловать домой, — сказал Остап, и Соломии вдруг послышалось в его голосе что-то очень похожее на извинение.
На этот раз он всё-таки успел помочь ей выйти из машины. Она была слишком эмоционально истощена, чтобы снова спорить. Девушка просто стояла посреди двора, кутаясь в тонкую, неуместную ткань своего свадебного платья, пока он доставал из кузова её вещи. Пронизывающий ветер мгновенно пробрал до костей. Она покинула Яворное лишь с небольшой спортивной сумкой. Всё остальное — её немногочисленные сбережения, мамины золотые серьги, зимнюю одежду — отец давно пустил по ветру в своих попытках отыграться.
— Идёшь? — Остап стоял на крыльце, держа открытыми массивные дубовые двери.
Она заставила свои одеревеневшие ноги сделать шаг. Внутри дом оказался именно таким, как он и описывал. Небольшой, простой до сурового аскетизма, но невероятно чистый, без единой пылинки. В главной комнате стояла массивная кирпичная печь, тяжёлый дубовый стол с двумя стульями и старый диван, накрытый пледом. В углу была устроена простая, но вполне функциональная кухня.
Из гостиной вели две двери.
— Твоя комната — слева, — сказал Остап, указывая рукой. — Моя справа. На твоей двери есть металлическая задвижка. Изнутри, — уточнил он, заметив её резкий, растерянный взгляд. — Можешь запираться на ночь. Если хочешь.
Соломия недоверчиво уставилась на него. Её глаза расширились.
— Зачем ты…
— Потому что у тебя должен быть выбор, — он осторожно поставил её сумку у двери и сделал шаг назад, сознательно сохраняя дистанцию. — Я прекрасно понимаю, что люди там, внизу, обо всём этом думают. Что они думают о моём поступке. Но ты здесь не пленница, Соломия. Ты можешь запирать эту дверь каждую ночь, если это даст тебе чувство безопасности.
Она просто не знала, что ответить. Её словарный запас испарился. Это было совсем, совершенно не то, чего она ожидала от своего «покупателя».
— Голодна? — спросил он, отворачиваясь к печи.
— Я… Нет. Мне кусок в горло не лезет.
— Хорошо. Я всё равно что-нибудь приготовлю, вдруг передумаешь. В твоей комнате чистая постель. За домом есть ручей, если захочешь подышать воздухом, но в доме работает бойлер и есть душ.
Он замолчал, неловко проведя большой ладонью по волосам.
— Я не очень умею… разговаривать. Вести все эти светские беседы. Но если тебе что-то понадобится — просто скажи. Я сделаю всё, что в моих силах.
С этими словами мужчина отвернулся к кухонной мойке, оставив её стоять посреди чужого, пахнущего деревом и тишиной дома. Замужем за незнакомцем. С задвижкой на двери. И с полным непониманием того, как ей жить дальше.
В ту первую ночь на хуторе Соломия так и не сомкнула глаз. Она лежала поверх идеально чистой постели, всё ещё закутанная в жёсткий, колючий фатин своего свадебного платья, и до боли в ушах вслушивалась в темноту. Карпатская ночь была полна незнакомых, тревожных звуков. За окнами протяжно выл горный ветер, старые деревянные балки дома глухо поскрипывали, словно разговаривая между собой.
Из соседней комнаты доносились шаги Остапа. Она слышала, как он ходит туда-сюда. Скрипнул стул. Раздался глухой стук тяжёлых рабочих ботинок, которые мужчина сбросил на пол. А потом наступила плотная, абсолютная тишина. Соломия лежала, затаив дыхание, до боли сжимая кулаки. Она ждала. Ждала, когда металлическая ручка её двери медленно опустится вниз. Когда он проверит ту самую задвижку, о которой говорил, или начнёт требовать свои «законные права», за которые так щедро заплатил.
Но дверь оставалась неподвижной. Проходили долгие часы. Серебристый, холодный свет луны полз по деревянному полу, выхватывая из темноты очертания комнаты. И постепенно, капля за каплей, до девушки начало доходить осознание: возможно, этот мрачный отшельник и правда имел в виду именно то, что сказал.
Когда бледный, сероватый утренний свет наконец пробился сквозь небольшое окно, Соломия снова услышала движение в доме. Скрипнула массивная входная дверь, снаружи на миг повеяло влажной горной сыростью, и шаги стихли во дворе.
Она тяжело поднялась. Каждая косточка ныла от сна в неудобной позе, тело казалось чужим и одеревеневшим. Подойдя к окну, девушка осторожно отодвинула край занавески. Над горами висел густой, как парное молоко, туман. Остап уже был в загоне. Он работал с молодым, необыкновенно норовистым конём гнедой масти. Животное заметно нервничало, шарахалось от каждого резкого порыва ветра, но движения мужчины оставались удивительно плавными, методичными и спокойными. Он не повышал голос, не дёргал повод. Остап просто давал коню необходимое пространство, терпеливо ожидая, пока могучее животное само решит ему довериться.
Соломия наблюдала за этим удивительным танцем терпения очень долго, не в силах оторвать взгляд.
Лишь ближе к полудню она наконец решилась отодвинуть задвижку и выйти из своей комнаты. Она всё ещё была в том же измятом, пожелтевшем от вчерашней пыли платье, а на голове вместо свадебной причёски образовалось настоящее гнездо. Остап стоял у кухонной плиты. По дому плыл невероятно густой, уютный аромат свежесваренного крепкого кофе и домашней яичницы с поджаренным салом.
Он поднял глаза, услышав её неуверенные шаги.
— Доброе утро.
— Доброе, — едва слышно отозвалась она, кутаясь в плечи.
— Кофе горячий. Завтрак почти готов, — он на миг замолчал, внимательно, но без осуждения оценивая её вид. — Тебе нужна нормальная одежда. Завтра съезжу вниз, в Яворное. Зайду в лавку к госпоже Ганне, куплю что-нибудь на первое время. Джинсы, пару тёплых свитеров, удобную обувь по сезону.
— У меня нет денег, — тихо, но чрезвычайно твёрдо сказала Соломия. Её щёки вспыхнули. — Я не могу и дальше сидеть у тебя на шее. Это неправильно.
— Зато деньги есть у меня.
— Я не буду брать подачки…
— Ты моя… — он резко запнулся, проглотив слово «жена», словно оно обожгло ему язык. — Тебе просто нужны вещи, Соломия. Это даже не обсуждается. В горах в таком наряде ты далеко не уйдёшь, разве что простудишься.
Она хотела спорить дальше, остатки её гордости отчаянно бунтовали, но мужчина был прав. Она физически не могла провести остаток жизни, разгуливая по хутору в грязном фатине.
— Спасибо, — сухо и сдержанно ответила она, садясь за грубый деревянный стол.
Они ели в неловкой, натянутой тишине. Завтрак был простым, по-крестьянски грубым, но удивительно вкусным. Яичница с хрустящей корочкой, домашний солоноватый сыр, нарезанный толстыми ломтями свежий хлеб. Остап ел очень быстро, сосредоточенно, словно просто заправлял свой организм необходимым топливом перед тяжёлой работой.
— Чем ты вообще здесь занимаешься? — вдруг спросила Соломия, не выдержав молчания. — Ну, я имею в виду, целыми днями?
— Работа на хуторе никогда не заканчивается, — пожал он широкими плечами. — Уход за лошадьми, постоянный ремонт ограждений. Нужно заготавливать дрова на зиму, чинить крышу в конюшне. Иногда хожу в лес на охоту, если нужно свежее мясо или чтобы отогнать хищников.
— Это слишком много работы для одного человека. Ты же надорвёшься.
— Теперь нас двое, — вдруг вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать.