Через шесть недель после того молчаливого венчания Соломия проснулась и увидела, что небольшое окно в её комнате покрылось причудливыми, острыми узорами первого инея. Зима шла в Карпаты гораздо раньше обычного, накрывая леса серебристым, ледяным дыханием, и они были к ней не до конца готовы.
Остап уже был на ногах. Когда Соломия вышла на кухню, его лицо выглядело сосредоточенным и напряжённым, а на столе лежал длинный список покупок.
— Нам нужно срочно спуститься в Яворное за запасами, — сказал он, отпивая горячий чай. — Мука, крупы, соль, топливо для бензинового генератора, дополнительные тёплые одеяла. Если перевал засыплет снегом раньше времени, мы останемся полностью отрезанными от цивилизации до самой весны. Здесь такое бывает.
— Я поеду с тобой, — без колебаний ответила девушка.
— Тебе совсем не обязательно туда соваться и снова терпеть их взгляды.
— Я знаю. Но я всё равно поеду. Я не буду прятаться на хуторе всю жизнь.
Они спустились в городок под тяжёлым, свинцовым небом, которое уже ощутимо пахло будущими снегопадами. Яворное гудело, как встревоженный улей: местные жители так же в панике готовились к зиме, скупая самое необходимое. Зайдя в большую лавку госпожи Ганны, Соломия высоко подняла подбородок, сознательно отказываясь сутулиться или отводить глаза под чужими, колючими взглядами.
Хозяйка магазина обслужила их профессионально, быстро, но с подчёркнутой отчуждённостью. Пока Остап носил тяжёлые мешки с провизией и пластиковые канистры к кузову пикапа, Соломия ждала на деревянном крыльце лавки, спокойно наблюдая за суетой городка.
— Госпожа Черновол?
Она резко обернулась. Перед ней стоял Тарас Коваль — парень, с которым она когда-то училась в параллельных классах местной школы, а теперь молодой, крепкий мужчина с добрыми глазами и очень неуверенной улыбкой.
— Просто Соломия, Тарас, — мягко, но твёрдо поправила она.
— Да, прости. Я просто… — он неловко переминался с ноги на ногу, крутя в руках снятую кепку. — Я хотел сказать, что мне очень, очень стыдно за то, как наши люди к тебе относятся. Это неправильно. Ты такого не заслужила.
Эта неожиданная, простая человечность едва не пробила её тщательно выстроенную броню. На глаза навернулись непрошеные слёзы благодарности.
— Спасибо, Тарас. Это очень много для меня значит.
— Если тебе когда-нибудь понадобится помощь… или просто нужно будет с кем-то поговорить — ты знаешь, где меня найти. Моя семья всегда примет.
Она лишь молча кивнула, не доверяя собственному голосу. Тарас легко коснулся козырька и ушёл, оставив в душе Соломии хрупкое, но такое нужное тепло. Возможно, не абсолютно все в этом городе поставили на ней жирный крест.
Но это крошечное тепло мгновенно, бесследно испарилось, когда она случайно услышала разговор двух пожилых женщин, выбиравших яблоки у лотка неподалёку.
— Смотри-ка, какая цаца. Стоит тут, разгуливает, будто настоящая уважаемая хозяйка, — прошипела одна.
— А что ей остаётся? Сама себе такую судьбу выбрала… точнее, папаша её постарался, — подхватила вторая, зловеще хихикая. — Четыре с половиной миллиона гривен! Ты вообще можешь себе представить такие деньги? Именно столько Черновол за неё отвалил. Будто элитную корову на аукционе купил.
— Ну очень дорогую корову, раз такие деньжищи Степану отсыпал.
Земля буквально ушла из-под ног. Соломия почувствовала, как мир резко сужается до размеров тёмного туннеля. Уши заложило от шума собственной крови.
Четыре с половиной миллиона? Но ведь… долг составлял всего два с половиной!
— Соломия? — тяжёлая рука Остапа легла ей на плечо. — Что случилось? На тебе лица нет, ты белая как мел.
Она не могла дышать. Отец… Степан… Неужели он…
— Мне нужно на воздух, к машине, — задыхаясь, словно выброшенная на берег рыба, она стремглав бросилась прочь от магазина.
Оказавшись у знакомого пикапа, она всем телом опёрлась на холодный металл капота, жадно хватая ртом морозный воздух, отчаянно пытаясь сдержать приступ сильной тошноты. Остап подбежал через мгновение, его лицо было бледным от неприкрытой тревоги.
— Что случилось?! Кто-то что-то тебе сказал?! — его голос предвещал беду любому, кто её обидел.
— Мой отец… — слова вырывались из горла с болезненным хрипом. — Степан солгал о сумме долга. Он забрал твои деньги. И я это точно знаю.
Она выпрямилась, глядя на мужчину глазами, полными слёз и отчаяния.
— Что? — лицо Остапа мгновенно превратилось в абсолютно непроницаемую маску.
— Люди там, у лотка, говорят, что ты заплатил за меня четыре с половиной миллиона! Но ведь официальный долг был два с половиной!
— Представитель банка назвал мне реальную сумму, когда я приехал в область закрывать кредиты, — спокойно, слишком спокойно сказал Остап. — Два миллиона сто тысяч гривен. Твой отец же умолял дать четыре с половиной.
— И ты… ты всё равно ему их заплатил?!
— Я погасил банковский долг до копейки. А остальное отдал твоему отцу наличными. Потому что он клялся всем святым, что эти деньги нужны тебе. На новую одежду, на лекарства, на то, чтобы нормально устроиться на новом месте. Я искренне думал, что он передаст их тебе лично в руки.
Он не передал. Ни копейки. Ни гривны.
Голос Соломии стал совершенно пустым, мёртвым.
— Он оставил их себе. Наверное, уже всё спустил в ту же чёрную дыру азарта. И позволил всему городу, каждому встречному думать, что ты купил меня за эти безумные деньги. Позволил им думать, что я была… товаром именно такой стоимости.
— Ты стоишь гораздо больше любых денег мира, — жёстко, бескомпромиссно отрезал Остап.
— Не надо! — она резко подняла руку, останавливая его попытку подойти ближе. — Не пытайся сделать эту мерзость красивой. Мой родной отец хладнокровно обокрал тебя. Использовал меня как приманку, чтобы это сделать. А я… — её голос сорвался на жалкий всхлип. — Я так невыносимо устала быть просто разменной монетой для других людей.
Остап сделал шаг ближе, полностью игнорируя прохожих, которые начали оглядываться на них.
— Ты не валюта. Никогда ею не была и не будешь. По крайней мере для меня. Слышишь? Для меня ты человек.
— Тогда кто я для тебя? Кто мы друг другу?
Этот болезненный вопрос повис между ними — огромный, острый и, казалось, совершенно неразрешимый в эту минуту. Но прежде чем Остап успел открыть рот и хоть что-то ответить, кто-то позади них тактично, громко кашлянул.
Они одновременно обернулись и увидели отца Василия. Местный священник имел крайне неловкий, встревоженный вид.
— Простите, что вмешиваюсь в ваш разговор, — сказал он, пряча руки в рукава тёплой рясы. — Но сегодня вечером в помещении церкви состоится большое собрание нашей общины. Я считаю… нет, я настаиваю, что вам обоим стоит там присутствовать.
— Зачем? — сухо и враждебно спросил Остап. — Чтобы у них была новая тема для сплетен?
— Потому что есть вещи, которые необходимо наконец проговорить вслух. О вашем неожиданном браке. Об обстоятельствах, которые к нему привели. — Он перевёл свой глубокий взгляд прямо в глаза Соломии. — И потому, что ты имеешь полное право говорить сама за себя, дитя. Не позволяй им писать твою историю вместо тебя.
Соломии до одури хотелось послать всех этих людей к чёрту. Хотелось прыгнуть в машину, уехать на их далёкий горный хутор, запереться там на все замки и больше никогда, ни разу не спускаться в это змеиное гнездо. Но она до смерти устала от постоянного бегства и страха.
— Мы будем, — вдруг услышала она собственный, удивительно звонкий голос.
Остап резко повернул к ней голову, готовый возразить и защитить её от этой толпы, но она лишь едва заметно, однако твёрдо покачала головой. Что бы ни ждало их на том собрании, каким бы судом оно ни обернулось, они встретят его вместе.