— Зачем? — голос Соломии дрогнул, и она почувствовала, как холодный, липкий страх мгновенно скручивает желудок в тугой узел. — Зачем нам туда ехать? Мы ведь только-только начали нормально жить.
— Потому что, если мы в конце концов не появимся на людях вместе, они будут чесать языками ещё больше, выдумывая самые грязные небылицы, — спокойно ответил Остап. Он стоял у окна, медленно наливая себе горячий кофе. — И ещё потому, что…
Он на миг замялся, тщательно подбирая правильные слова.
— Потому что тебе нечего прятаться по лесам, Соломия. Ты не сделала абсолютно ничего плохого. Ты ни в чём перед ними не виновата.
Ей до физической боли хотелось отказаться. Хотелось закричать, запереться в своей комнате и навсегда остаться в их изолированном горном пузыре. Здесь, на хуторе, не доставало чужое, сокрушительное осуждение, и именно здесь она впервые за много лет начала чувствовать себя в безопасности. Но Остап был прав. Она не могла прятаться за его широкой спиной всю жизнь.
Поэтому она пошла в комнату и дрожащими руками надела одну из тех новых вещей, которые он привёз ей из райцентра несколько дней назад. Это было простое, но очень элегантное тёмно-синее платье, идеально подчёркивавшее её фигуру. Они молча сели в пикап и начали спускаться по крутому горному серпантину обратно в Яворное.
Чужие взгляды начали обжигать её кожу ещё до того, как Остап припарковал машину у деревянной ограды церкви. Соломия ощущала эти взгляды как реальные, физические удары. Густой шёпот за спиной. Показательные, многозначительные переглядывания местных кумушек. То, как мгновенно, словно по команде, обрывались разговоры на крыльце храма, едва они проходили мимо. Какая-то пожилая женщина в ярком цветастом платке демонстративно отвернулась, будто увидела прокажённую. Местные парни, толпившиеся у забора, позволили себе сальный, двусмысленный шуточный выпад, пока чья-то мать не отвесила одному из них звонкий подзатыльник.
В самой церкви люди инстинктивно, с наигранным испугом отодвигались от них. Их длинная деревянная скамья осталась показательно пустой, за исключением их двоих, словно вокруг них образовалась зона отчуждения.
Священник тем воскресным утром читал эмоциональную проповедь о грехе, искуплении и гордыне. Но его глаза то и дело скользили к Соломии, словно именно она была той грешницей, которая больше всего нуждалась в немедленном публичном покаянии. Она сидела, идеально выпрямив спину, до побелевших костяшек сжимая руки на коленях и глядя прямо перед собой. Остап возвышался рядом — молчаливый, непоколебимый и надёжный, как гранитная карпатская скала, заслоняющая от ветра.
После службы, когда люди по традиции собрались во дворе церкви, чтобы обменяться последними новостями, Соломия попыталась как можно быстрее проскользнуть к машине, опустив глаза. Но путь ей преградила Ирина Завадовская.
— О, кого я вижу. Госпожа Черновол. Как вам нравится ваше новое… устройство в жизни?
Соломия замерла. Ирина была женой местного агробарона — женщиной, которая ни дня в жизни не работала на земле, но имела экспертное, безапелляционное мнение о решениях и морали каждого жителя Яворного. Её дорогое брендовое пальто и фальшивая, пластиковая улыбка резко контрастировали с чистым ядом в глазах.
— Спасибо, всё хорошо, — максимально сдержанно ответила Соломия, пытаясь обойти женщину.
— Ещё бы, я совершенно уверена, что хорошо. Это, наверное, очень удобно — решить все свои семейные проблемы одной быстрой финансовой транзакцией.
Улыбка Ирины стала ещё шире, но от неё повеяло арктическим льдом.
— Скажите мне, милая, а вас саму это совсем не смущает? То, что вас просто перекупили… ну, как выставочный скот на ярмарке?
Эти слова были филигранно созданы для того, чтобы резать по живому. И они попали точно в цель, распоров старые раны. Соломия почувствовала, как к горлу стремительно подкатывает горячая, жгучая волна гнева.
— Мои проблемы никуда не исчезли, — тихо, но чрезвычайно чётко произнесла она, глядя прямо в глаза обидчице. — Они просто сменились другими. Но сейчас я по крайней мере зарабатываю на свой хлеб честным, тяжёлым трудом, а не смотрю, как мой отец спускает последнюю копейку в пропасть.
— Как благородно и жертвенно, — презрительно фыркнула Ирина. — А Остап? Он, наверное, невероятно доволен своей выгодной покупкой. Говорят, молодые работницы сейчас в цене.
— Хватит.
Голос Остапа разрезал напряжённый воздух, словно лезвие острого топора. Он неожиданно вырос за спиной Соломии, его лицо было тёмным от едва сдерживаемой ярости.
— Мы уезжаем.
— О, неужели я вас обидела, господин Черновол? — глаза Ирины злорадно, хищно блеснули. — Я лишь озвучиваю то, о чём и так гудит весь район. Степан продал девчонку, а ты покорно заплатил цену. Это не брак, Остап. Это обычная коммерция.
— Вы вообще не понимаете, о чём говорите, — процедил мужчина сквозь зубы.
— Разве? Все прекрасно знают, что ты отвалил два с половиной миллиона. Это как-то не очень похоже на обычное соседское погашение долга.
— Это и было погашение долга перед банком, — резко, повысив голос, перебил Остап. — Ни больше, ни меньше. А брак — это был личный, добровольный выбор Соломии.
Ирина звонко, театрально расхохоталась, привлекая внимание ещё большего количества людей.
— Её выбор? Боже, это ты так успокаиваешь свою совесть по ночам?
Руки Соломии невольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Ей до безумия хотелось кричать. Хотелось сорваться, наговорить этой избалованной женщине самых худших слов, сорвать эту самодовольную маску с её холёного лица. Но что бы это изменило? Эти люди уже давно вынесли ей свой приговор и назначили удобную для них роль жертвы.
— Мы уезжаем, — глухо сказала Соломия, осторожно коснувшись напряжённого локтя мужа.
Они шли к пикапу в полной, звенящей тишине, игнорируя перешёптывания, липнувшие к ним со всех сторон, словно назойливые мухи в жару. Остап помог ей сесть в салон, его челюсти были так крепко сжаты от гнева, что на скулах ходили желваки.
Дорога домой прошла в гнетущем, тяжёлом напряжении. Соломия бессмысленно смотрела на серый асфальт, убегающий под колёса, чувствуя, как глубокое унижение разливается по венам ядовитым осадком. Она с самого начала знала, что городок будет её судить. Она просто не ожидала, что их суд окажется настолько жестоким и болезненным.
— Прости меня, — вдруг глухо произнёс Остап, не отрывая тяжёлого взгляда от дороги.
— За что? Это же не ты говорил те ужасные вещи. Ты меня защищал.
— За то, что привёз тебя туда. За то, что поставил тебя в ситуацию, где они вообще имеют возможность открывать на тебя рот.
— Ты не ставил меня в эту ситуацию, Остап. Это сделал мой отец.
Мужчина помолчал несколько долгих минут, крепко сжимая руль.
— Мы можем больше никогда туда не возвращаться. В Яворное, я имею в виду. Я могу заказывать всё необходимое через интернет, покупать инструменты в области или забирать посылки сам, пока ты будешь дома.
— И дать им чётко понять, что они победили? Что они загнали меня в будку, где я буду вечно прятаться от стыда? — Соломия энергично, со злостью покачала головой. — Нет. Я не доставлю этой женщине такого удовольствия. Никогда.
Что-то очень похожее на искреннюю гордость промелькнуло на суровом лице Остапа.
— Хорошо. Как скажешь.
Но психологический вред уже был нанесён. В ту ночь Соломия лежала в своей комнате, заперев дверь на металлическую задвижку, и впервые со дня свадьбы беззвучно, горько плакала в подушку. Она плакала не от страха перед будущим и не от горя, а от тотального раздавленности. От осознания того, что в глазах сотен людей её личность свели до уровня обычной финансовой транзакции. До банковского чека об оплате. До решённой проблемы.
Она слышала, как Остап меряет шагами гостиную. Слышала, как его тяжёлые шаги приблизились к её комнате и вдруг замерли. Он не постучал. Не сказал ни слова утешения. Он просто стоял там, по ту сторону тонкой деревянной двери, очень долго, словно верный страж, прежде чем шаги медленно удалились обратно.
На следующее утро, выйдя на прохладную кухню с красными от слёз глазами, она нашла на столе большую глиняную кружку свежесваренного кофе, который ещё приветливо парил. Остапа в доме не было — он ушёл работать в конюшню ещё до рассвета. Это был маленький, почти незаметный бытовой жест. Мелочь, которая без лишних слов говорила: «Я знаю, что тебе больно. Я не знаю, как это исправить, но я рядом».
Этого было слишком мало, чтобы мгновенно исцелить её душевные раны, но это было хоть что-то настоящее. Поэтому она выпила горячий кофе, надела свои новые рабочие джинсы и решительно вышла на улицу. Хутор требовал работы, а работа — лучшее лекарство от отчаяния.
Хозяйство и правда не оставляло лишнего времени на рефлексию и жалость к себе. На хуторе всегда находилось срочное дело: нужно было починить ещё одну поваленную ветром секцию забора вокруг загона, объездить норовистого молодого жеребца, подготовиться к суровой горной зиме, которая уже неотвратимо дышала холодом в затылок. И именно в этом изнурительном, грязном труде Соломия неожиданно для себя нашла утешение.
Её нежные руки привыкли к жёстким верёвкам и грубой коже уздечек. Её тело налилось новой силой, а тревожные мысли, которые раньше напоминали встревоженный улей, постепенно затихли. Остап продолжал учить её всему: как правильно бросать лассо, как читать следы лесных зверей на влажной земле, как безошибочно определять погоду по форме тяжёлых облаков, цепляющихся за карпатские вершины. Он был идеальным учителем — внимательным и никогда не снисходительным. Когда у неё получалось, он скупо, но искренне кивал. Когда она ошибалась, он просто брал инструмент и показывал, как попробовать ещё раз.
Они начали гораздо больше разговаривать. Сначала это были чисто бытовые мелочи: обсуждение графика кормления лошадей, планы по утеплению крыши в конюшне, тёплые, безопасные воспоминания из далёкого детства, которые не причиняли слишком сильной боли. Остап говорил медленно, тщательно подбирая слова, словно они были каким-то ценным, редким ресурсом, который нельзя тратить попусту.
— У меня когда-то была сестра, — вдруг рассказал он одним тихим вечером, когда они сидели на крыльце, глядя, как красное солнце прячется за чёрными контурами елей. — Маричка. Младше меня на шесть лет.
— Что с ней случилось? — тихо спросила Соломия, боясь нарушить это хрупкое доверие.
— Затяжное воспаление лёгких. Тогда в нашем селе ещё не было нормальной амбулатории поблизости, а скорая помощь в горы зимой из-за заносов просто не доехала. Ей было всего двенадцать. Мне восемнадцать. Я тогда как раз уехал на заработки на большую стройку под Киев, отчаянно хотел заработать нам денег на нормальную жизнь, на её учёбу. Пока соседи смогли до меня дозвониться, пока я нашёл попутный автобус и добрался домой сквозь метель… её уже похоронили.
Он неотрывно смотрел на линию горизонта, и его профиль снова казался высеченным из холодного камня.
— Родители обвинили во всём меня. Сказали, если бы я был рядом, если бы помогал дома по хозяйству, а не погнался за собственными амбициями и столичными деньгами, возможно, я смог бы отвезти её в больницу на подводе. Возможно, она бы выжила.
— Но это же совершенно несправедливо! Ты хотел как лучше!
— Да, несправедливо, — горько согласился он. — Но горе вообще редко бывает справедливым. Оно просто ищет виноватых.
Он тяжело, глубоко вздохнул и перевёл взгляд на Соломию.
— После тех слов я собрал вещи и ушёл из дома. Просто не мог каждый день выдерживать то, как мать на меня смотрит. Следующие пятнадцать лет я мотался по разным областям, брался за самую тяжёлую, самую грязную работу, собирал каждую копейку, пытаясь убежать от сокрушительного чувства вины. А потом купил эту изолированную землю. Думал, что сбежал от мира и нашёл свой покой. — Он едва заметно, печально усмехнулся. — Но, как оказалось, от самого себя убежать невозможно, даже высоко в горах.
Соломии до физической боли хотелось протянуть руку, осторожно накрыть его большую, тёплую ладонь своей, предложить хоть какое-то утешение или объятие. Но психологическая пропасть между ними всё ещё казалась ей слишком широкой, а границы — слишком неясными, чтобы рисковать.
— Ты больше не убегаешь, — вместо этого очень мягко сказала она.
— Нет, — согласился Остап, глядя прямо ей в глаза, и в этом взгляде было столько тепла, что у неё перехватило дыхание. — Пожалуй, уже нет.