На следующее утро Карпаты накрыл настоящий тёплый весенний ливень. Тяжёлые капли монотонно и уютно барабанили по крыше, превращая двор в сплошное месиво, так что любая работа на улице временно остановилась. Соломия и Остап сидели у окна, обнявшись и попивая горячий травяной чай, наблюдая, как вода смывает последние следы долгой зимы.
— Нам нужно серьёзно думать о будущем, — сказал Остап, касаясь губами её виска. — Строить долгосрочные планы.
— Какие именно?
— Расширять хутор. Гуцульская порода лошадей сейчас в большой цене, особенно для экотуризма и иппотерапии. Мы можем построить большую, современную конюшню, со временем нанять помощников. У меня есть сбережения на материалы.
Соломия задумчиво посмотрела на него, и в её глазах загорелся новый, предпринимательский огонёк.
— Я хочу заниматься этим всерьёз, Остап. Не просто как жена хозяина. Я хочу разводить лошадей, тренировать их, вести всю документацию, искать клиентов. Я хочу, чтобы это было и моё дело тоже.
Остап искренне улыбнулся, и в его тёмных глазах вспыхнул тот же азарт.
— Мы так и сделаем. Мы построим это вместе. Настоящие партнёры.
— Настоящие партнёры, — эхом отозвалась Соломия, чувствуя, как в груди разливается абсолютное, безграничное счастье. Впервые в своей жизни она не просто боролась за выживание. Она собственными руками строила своё будущее. — И если мы выходим на серьёзный уровень, нам нужно официальное название.
— Что предлагаешь? «Конный двор Черновола»? — с улыбкой спросил мужчина.
— Нет. Мы же партнёры. А значит, название должно быть общим и справедливым. Как насчёт… «Конное хозяйство Ткачук и Черновол»? Моя девичья фамилия и твоя. Вместе.
Остап медленно кивнул, словно пробуя эти слова на вкус.
— Ткачук и Черновол. Мне очень нравится. Звучит солидно и надёжно. Это всем покажет, что это наше общее детище.
Они провели весь тот дождливый день, рисуя на старых листах схемы новых конюшен и просчитывая бюджет. Это было так естественно и так невероятно правильно — планировать свою собственную жизнь, не оглядываясь на чужие сплетни.
Когда через несколько недель весеннее солнце начало ощутимо припекать, превращая горную грязь в сухую пыль, Остап и Соломия снова отправились в Яворное. На этот раз — за строительными материалами для расширения и большими запасами на лето. Городок жил своей привычной, суетливой жизнью: фермеры бойко торговали овощами и саженцами на площади, женщины неспешно ходили между лавками, а мужчины собирались у местной кофейни.
Соломия уже привычно почувствовала покалывание чужих взглядов, когда они парковали пикап, но на этот раз она даже не подумала опустить голову. Она вышла из машины с гордо выпрямленной спиной.
— Я пойду на строительный склад, договорюсь за доски, металлочерепицу и цемент, — сказал Остап, доставая кошелёк. — А ты возьми то, что нужно для дома. Встретимся здесь через час?
Он на миг замялся, словно всё ещё не хотел отпускать её одну в этот опасный улей сплетен. Соломия мягко, успокаивающе коснулась его локтя:
— Всё будет хорошо. Со мной ничего не случится. Я уже не та девочка.
— Я в этом даже не сомневаюсь.
Он наклонился и поцеловал её — прямо там, посреди главной улицы, на глазах у десятков прохожих, — и уверенным шагом направился к складам.
Соломия зашла в большую лавку госпожи Ганны, держа в руках длинный список покупок. Хозяйка магазина подняла глаза от кассового аппарата, и её лицо осталось привычно непроницаемым.
— Госпожа Черновол. Чем могу помочь сегодня?
То, что её назвали по фамилии мужа без прежней иронии, ощущалось как маленький, но очень реальный социальный прогресс. Соломия протянула список.
— Вот эти товары, пожалуйста. А ещё я хотела бы посмотреть ваши ткани. Мне нужен хороший, плотный лён.
— Для чего? — искренне удивилась госпожа Ганна.
— На новые занавески. Старые на хуторе уже совсем расползлись от времени.
Брови пожилой женщины слегка поползли вверх.
— Решили всерьёз играть в хозяйку?
— Решила создавать уют в собственном доме, — спокойно и с достоинством ответила Соломия.
Что-то неуловимое, почти незаметное изменилось во взгляде хозяйки лавки. Это ещё не была открытая приветливость, но холодная враждебность куда-то бесследно исчезла.
— Вон там, в углу, есть неплохой бежевый лён. Хорошо стирается и почти не выгорает на горном солнце. Посмотрите.
Соломия как раз рассматривала тяжёлый, приятный на ощупь рулон ткани, когда услышала за своей спиной до боли знакомый, манерный голос, от которого сводило скулы.
— Ой, надо же. Какие мы теперь хозяйственные стали.
Ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять: это Ирина Завадовская. Соломия сделала очень глубокий вдох, медленно выровняла дыхание и только тогда с улыбкой повернулась к жене агробарона.
— Просто делаю покупки. Как и вы.
Улыбка Ирины была острой, как опасная бритва.
— Я тут слышала от людей, что твой никчёмный папаша недавно заявлялся на хутор. Говорят, устроил там настоящее цирковое представление с криками. Наверное, это так невероятно унизительно — иметь такую… проблемную и нищую родню.
— Семьи бывают сложными, — совершенно ровно ответила Соломия, глядя сопернице прямо в переносицу. — Я уверена, вы по своему опыту это прекрасно понимаете.
— О, разумеется. Но, видишь ли, моя семья по крайней мере не продавала меня за карточные долги первому встречному.
Эти слова должны были убить её на месте. Год назад так бы и произошло. Она бы расплакалась и убежала. Но за эти месяцы Соломия усвоила один чрезвычайно важный урок: чужая желчь не делает тебя слабее, если ты сама не позволишь ей проникнуть под кожу.
— Нет, — тихо, но так чётко, чтобы слышали все в лавке, произнесла она. — Ваша семья просто выгодно выдала вас замуж за самого богатого мужчину в районе, даже не спросив, любите ли вы его вообще. Но я по крайней мере честна в том, как именно оказалась в своём браке. А вы?
Лицо Ирины вмиг покрылось некрасивыми красными пятнами. Её глаза сузились от ярости.
— Как ты смеешь, девчонка?!
— Смею, потому что мне абсолютно нечего терять и я никого здесь не боюсь, — Соломия сделала шаг вперёд, заставив Завадовскую инстинктивно, по-трусливому отшатнуться. — Вы можете судить меня сколько угодно. Можете шептаться за спиной и брызгать своим ядом на каждом углу. Но в конце тяжёлого дня я возвращаюсь в дом к мужчине, который меня искренне уважает. Который видит во мне равного партнёра, а не просто красивое, удобное приложение к своему банковскому счёту. Можете ли вы сказать то же самое о своём муже, госпожа Ирина? Или именно поэтому вы такая несчастная и озлобленная на весь мир? Потому что кристально ясно понимаете, что ваши миллионы не купили вам и половины того женского счастья, которое сейчас есть у меня?
Ирина хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на горячий песок. Прежде чем она успела выдавить из себя хоть одно проклятие, из-за прилавка неожиданно прозвучал спокойный голос госпожи Ганны:
— Госпожа Черновол, ваш заказ собран. Будете рассчитываться?
Соломия отвернулась, оставив Ирину кипеть от бессильной ярости посреди торгового зала. Её руки слегка дрожали от адреналина, когда она доставала деньги у кассы.
— Лён тоже берём! Десять метров, — добавила она, стараясь сохранить максимально деловой тон.
Госпожа Ганна молча отмерила и отрезала тяжёлую ткань. Но когда она передавала свёрток Соломии, то наклонилась ближе и очень тихо, почти шёпотом сказала:
— Это давно надо было кому-то озвучить. Я сама думала об этом годами, но молчала.
Соломия удивлённо моргнула.
— Ирина Завадовская отравила жизнь не одной молодой женщине в этом городе, — продолжила госпожа Ганна. — Всех судит, всегда выставляет себя непогрешимой святой. Наконец хоть кто-то поставил её на заслуженное место.
— Я, наверное, только что нажила себе огромные, катастрофические проблемы.
— Может, и так. А может, ты только что показала всем остальным, что её денег не обязательно бояться.
Загружая покупки в пикап, Соломия всё ещё чувствовала бешеное сердцебиение. Она только что открыто объявила войну самой влиятельной сплетнице всего района. Но одновременно она железно отстояла свои личные границы. И это ощущение было невероятно пьянящим.
— Выглядишь так, будто только что вышла с боксёрского ринга, — с улыбкой сказал Остап, подходя с тяжёлыми мешками цемента на плечах.
— Небольшая словесная перепалка.
— С кем на этот раз?
— С Ириной Завадовской.
Челюсти Остапа мгновенно сжались, улыбка исчезла.
— Что она сказала?
— То, что и всегда. Про моего отца и деньги. Но я ей ответила. Наверное, наговорила немного лишнего о её собственной жизни.
— Отлично. — Остап легко закинул цемент в кузов машины. — Она давно на это напрашивалась. Я горжусь тобой, Соля.
— Даже если это принесёт нам новые проблемы с местными?
— Особенно тогда. Быть добрым и молчаливым очень легко, когда это ничего тебе не стоит. А вот защищать себя и своё достоинство, чётко зная о последствиях, — для этого нужна настоящая, неподдельная смелость.
Они уже собирались садиться в кабину, когда к ним подбежал страшно запыхавшийся, бледный Тарас Коваль.
— Соломия! Остап! Подождите минуту! — парень едва переводил дух, опираясь руками о колени. — Я должен вам кое-что срочно рассказать. Завтра вечером в церкви снова собирают всю общину.
— И что с того? — мрачно нахмурился Остап.
— Завадовская просто рвёт и мечет. Она созвала свой женский комитет и нескольких местных депутатов. Говорит, что Соломия её публично, при всех унизила в лавке, что она «совсем распоясалась» и целенаправленно разрушает традиционные семейные ценности нашего городка. Она подстрекает людей, убеждает всех, что Соломия учит молодых женщин не уважать своих мужей. Это звучит как полный бред, но…
— Но люди её слушают из-за денег её мужа, — мрачно закончила Соломия. Внутри всё снова похолодело.
— Я не знаю, чего именно они будут требовать на этот раз, но готовится настоящее публичное судилище. Вы должны были знать об этом заранее.
— Спасибо, Тарас, — Остап крепко пожал парню руку. — Мы в долгу не останемся.
Дорога на хутор прошла в тревожном, тягостном молчании. Соломия без конца прокручивала в голове все возможные сценарии. Что они сделают? Заставят её публично, на коленях извиняться? Объявят их хозяйству полный бойкот? Она сказала Ирине чистую правду, но правда редко имеет значение, когда против тебя выступают большие деньги и многолетнее влияние.
После позднего ужина, когда они сидели у разожжённого камина, Остап долго и напряжённо смотрел на огонь, прежде чем нарушить тишину.
— Мы можем просто уехать отсюда, — тихо сказал он.
Соломия замерла с кружкой чая в руках.
— Куда?
— Куда угодно. На Волынь, в Закарпатье. Продать этот хутор, забрать всех лошадей и переехать в другую область. Начать всё с чистого листа там, где абсолютно никто не знает нашей истории и твоего отца.
— Это ты так хочешь? Сбежать?
— Я хочу, чтобы ты была в безопасности. И чтобы ты была счастлива. Если оставаться здесь означает постоянно воевать с ветряными мельницами и терпеть это осуждение…
— Но ведь мы меняем ситуацию, Остап. Люди понемногу начинают смотреть на нас иначе. Госпожа Ганна, Тарас… Если мы сейчас сбежим, испугавшись Завадовской, мы перечеркнём всё, чего добились такой ценой.
— А если завтра ситуация полностью выйдет из-под контроля?
— Значит, мы примем этот бой. Вместе. — Она отставила кружку и крепко взяла его за тёплые руки. — Я больше никуда не убегаю. Ни от своего неприятного прошлого, ни от этих людей. Я закончила бояться.
Он притянул её к себе, пряча лицо в её волосах.
— Ты самая смелая женщина, которую я только знаю. Или самая упрямая.
— Одно другому совсем не мешает.
На следующий вечер церковь снова была переполнена до отказа. Казалось, даже холодный воздух внутри искрил от социальной напряжённости. Соломия надела своё лучшее платье — простое, закрытое, но идеально скроенное. Остап был в свежей, выглаженной рубашке. Это была их праздничная броня перед новой битвой.
Когда они вошли, все разговоры мгновенно стихли, словно кто-то выключил звук. Отец Василий стоял у алтаря и выглядел так, будто предпочёл бы оказаться где угодно, подальше от этого скандала. Рядом с ним, гордо подняв подбородок, выстроилась Ирина и ещё несколько уважаемых женщин из её местной свиты.
— Спасибо, что пришли, — напряжённо начал священник, откашлявшись. — Нас собрали здесь по инициативе госпожи Ирины, чтобы обсудить поведение, которое якобы вносит раздор в нашу христианскую общину…
— Давайте без лишних прелюдий! — громко и властно сказала Ирина Завадовская, выходя вперёд. — Я скажу прямо и откровенно. Вчера в магазине эта молодая, невоспитанная особа наговорила мне вещей, которые ни в какие ворота не лезут. Она заявила при свидетелях, что я несчастлива в своём браке, и поставила под прямое сомнение святость семейных традиций нашего городка! Она несёт разрушение!
По залу пробежал взволнованный, громкий шёпот.
— Это правда, Соломия? — встревоженно спросил отец Василий.
Соломия медленно поднялась. Она чувствовала тепло Остапова плеча рядом, и это придавало ей невероятных сил.
— Правда то, что мы вчера разговаривали. А что касается моих слов… Я лишь констатировала факт, что многие браки здесь построены исключительно на холодном расчёте, а не на чувствах или уважении. И если говорить правду вслух — это неуважение к вашим «традициям», то да, я признаю себя виновной.
— Вы все это слышите?! — Ирина победно, словно полководец, обвела взглядом толпу. — Она сама в этом нагло признаётся! Она обесценивает понятие женского долга! Она учит других, более молодых женщин бунтовать против своих законных мужей!
— Я учу женщин быть честными по отношению к собственной жизни! — резко перебила её Соломия.
— Твоя честность — это сплошной позор!
— Почему?! Почему молчать и терпеть унижение — это благородно, а говорить вслух о своих проблемах — это сразу позор? — голос Соломии зазвенел от сдерживаемых эмоций, но не сорвался. — Моя мать жила именно по вашим лицемерным стандартам, госпожа Ирина. Она молчала, когда мой отец выносил из дома последние вещи. Она покорно терпела нищету и никогда не жаловалась на людях. И это свело её в раннюю могилу! Так что очень извиняюсь, если я не желаю быть такой же «правильной» и удобной для вас!
Ирина аж покраснела от ярости.
— Твои мелкие семейные трагедии не дают тебе никакого права плевать на нашу общественную мораль! Тебе вообще здесь не место! Община, мы должны заставить их уехать!
Зал замер. Это был прямой, открытый призыв к изгнанию. Соломия почувствовала, как к горлу подступает удушающий ком. Неужели это и правда всё? Неужели они сейчас просто коллективно проголосуют и заставят их покинуть родной дом?
И именно в эту критическую секунду с последних рядов прозвучал спокойный, размеренный голос.
— Возможно, мы задаём совершенно не те вопросы.
Все присутствующие обернулись. Это была госпожа Ганна. Её руки были спокойно, по-деловому сложены на груди.
— О чём вы говорите, госпожа Ганна? — растерялся священник.
— О том, отец, что мы тут уже полвечера распинаем Соломию за то, что она посмела защищаться от нападок. Но никто из нас не спрашивает себя, как мы сами с ней обращались всё это время. — Ганна сурово обвела взглядом притихших людей. — Эта девушка оказалась в ужасной, трагической ситуации из-за отца. Остап её спас. А что сделали все мы? Помогли ей? Поддержали добрым словом? Нет. Мы с удовольствием перемывали ей кости и радовались чужой беде. Мы настолько зациклились на своей искусственной «морали», что просто забыли об обычной христианской человечности.
— Она сама напросилась своей дерзостью! — выкрикнула чья-то кума из первого ряда.
— Её дерзость и смелость помогли мне, когда я уже не хотела жить, — неожиданно прозвучал тонкий, страшно дрожащий девичий голос.
Из толпы медленно поднялась Оксана Гнатюк — совсем юная, худенькая девушка, которая вышла замуж за старшего Василия Гнатюка два года назад. Она нервно, до белых костяшек, мяла в руках носовой платок, а на её скуле виднелся плохо замаскированный тональным кремом свежий синяк.
— Я… я очень извиняюсь, что вмешиваюсь. Но когда Соломия в прошлый раз говорила здесь о выживании и о том, что она нашла своё достоинство… мне вдруг стало легче дышать. Мой брак… он совсем не такой счастливый, как я мечтала. Мне каждый день было так одиноко и так страшно в собственном доме. Но услышать, что кто-то в этом городе не боится открыто говорить правду… это дало мне надежду, что я не одна. Поэтому, если мы сейчас действительно голосуем, есть ли у Соломии место среди нас, я голосую «да».