Ирина Завадовская побелела от невероятного возмущения. Её тщательно выстроенный мир покорности и страха трещал по швам прямо на глазах.
— Это какой-то абсолютный абсурд! Мы не можем позволить женским эмоциям разрушать прочные основы нашей…
— Основы чего? — голос Остапа прозвучал как весенний гром, мгновенно перекрывая шум в церкви.
Он медленно, с достоинством поднялся. Остап почти никогда не выступал на публике, держась в стороне от городских дел, но когда он сейчас заговорил, люди инстинктивно замолкали, чувствуя его силу.
— Основы, которые десятилетиями заставляют женщину быть благодарной за жалкие крохи с барского стола? Которые требуют от неё молчать, прятать глаза, даже когда ей методично ломают жизнь и психику? Это не основы христианской морали, госпожа Ирина. Это ржавые цепи.
— Остап, это сугубо женские дела, не лезь туда, — попытался робко вмешаться кто-то из пожилых мужчин с заднего ряда.
— Это дело любого, у кого в груди есть хоть капля совести! — резко отрубил Остап. — Моя жена сегодня просто защитила себя от несправедливых нападок. Она сказала вам правду, от которой вам всем вдруг стало очень неудобно. И вместо того чтобы задуматься над собственной жизнью, вы пытаетесь коллективно затравить её. Если это и есть ваша славная община — община, построенная на взаимном страхе, лицемерии и чёрной зависти, — то нам с вами точно не по пути.
Он нежно, но очень крепко взял Соломию за руку.
— Пойдём отсюда.
— Если вы сейчас переступите этот порог, вы докажете всем, что не уважаете наши исконные ценности! — истерично, срываясь на визг, крикнула Ирина.
Остап на миг остановился на пороге и бросил через плечо:
— Я уважаю живых людей, Ирина. А не пустые, фальшивые слова, которыми вы лишь прикрываете свою безграничную злобу.
Они вышли в прохладную, свежую горную ночь. Соломия глубоко вдохнула чистый воздух, пытаясь успокоить сердце, колотившееся в груди. Вдруг позади послышались быстрые шаги. За ними из церкви вышла госпожа Ганна. Потом Тарас Коваль. Потом, пряча лицо от гневного взгляда своего мужа, выскользнула Оксана Гнатюк, и ещё с десяток людей. Не весь город. Даже не половина. Но их было вполне достаточно, чтобы понять главное: глухая стена их изоляции рухнула навсегда.
— Мы теперь будем главными белыми воронами в районе, да? — спросила Соломия по дороге домой, доверчиво прислонившись к тёплому плечу мужа.
— Наверное. Кто-то из них нам этой правды никогда не простит.
— Я вполне смогу с этим жить.
— Я тоже.
Но реальный мир не собирался оставлять их в покое и дарить быстрый хеппи-энд. Через три дня после того эмоционального церковного собрания на хутор снова примчался Тарас Коваль. Его старенькая машина едва не снесла деревянные ворота, а лицо парня было белым от неподдельного ужаса.
— Остап! Соломия! — закричал он, выскакивая из кабины. — Это Оксана! Оксана Гнатюк!
Соломия выбежала на крыльцо, вытирая руки полотенцем, чувствуя, как внутри всё стремительно холодеет от дурного предчувствия.
— Что с ней случилось?!
— Её муж… Василий узнал, что она поддержала тебя в церкви и пошла против него. Он просто слетел с катушек. Сильно избил её и запер в доме, забрав ключи и телефон. Моя сестра проходила мимо и слышала, как она плачет и зовёт на помощь через закрытое окно!
Остап резко поднялся с крыльца, его лицо вмиг стало похоже на высеченный из гранита, безжалостный монолит.
— Где сейчас полиция? Где Назар Богданович? — резко спросил он, направляясь к пикапу.
— Участковый сказал, что без письменного заявления от потерпевшей он не имеет юридического права выламывать дверь частной собственности, — Тарас в отчаянии до хруста сжал кулаки. — Вы же знаете наши законы. Оформят как «семейный конфликт». А Василий никого на порог не пускает, грозит спустить собак. Но мы все знаем, какой Гнатюк, когда зальёт глаза. Это лишь вопрос времени, когда он покалечит её навсегда.
Соломия почувствовала, как по венам разливается ледяной холод. Оксана пострадала из-за неё. Исключительно из-за того, что осмелилась проявить доброту и встать на её защиту перед всем городом.
— Мы немедленно едем туда, — сказала Соломия, направляясь к машине.
— Тебе лучше и безопаснее остаться здесь, — Остап схватил ключи. — Это может быть очень опасно. Совершенно неизвестно, в каком состоянии этот неадекват.
— Я не останусь дома. Эта девушка заступилась за меня, когда все остальные молчали. Я не брошу её в беде один на один с тираном.
Остап пристально посмотрел на жену, увидел в её глазах непоколебимую, стальную решимость и коротко кивнул. Тарас запрыгнул в свою машину, и они двумя автомобилями помчались вниз, к дому Гнатюков.
Дом Василия стоял на самой окраине Яворного. Двор выглядел запущенным: покосившийся забор, ржавые детали от старого трактора в высокой траве, неубранный мусор. В окне мигал тусклый жёлтый свет, и даже снаружи было слышно грубую, пьяную брань и приглушённый, жалобный женский плач.
Остап вышел из машины и уверенным, тяжёлым шагом направился к входной двери. Соломия шла следом, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, но не отставала ни на шаг. Остап сильно, властно постучал. Голоса внутри мгновенно стихли. Послышались тяжёлые шаги, громко щёлкнул замок, и дверь открылась.
На пороге стоял Василий Гнатюк — крепкий, опухший от дешёвого алкоголя мужчина с налитыми кровью, безумными глазами. От него сильно несло водкой и неконтролируемой агрессией.
— Чего надо? — рявкнул он, загораживая проход.
— Мы хотим увидеть Оксану, — спокойно, но очень твёрдо сказал Остап. — Убедиться своими глазами, что с ней всё в порядке.
— С ней всё просто замечательно. И это абсолютно не ваше собачье дело. Убирайтесь с моего двора, пока целы.
Василий попытался с силой захлопнуть дверь, но Остап мгновенно подставил ногу в массивном рабочем ботинке, надёжно блокируя движение.
— Мы никуда не уйдём, пока не увидим её.
Лицо Гнатюка потемнело от ярости.
— Ты что, борзый такой? Пришёл в мой дом свои порядки наводить?! — Василий вдруг резко замахнулся тяжёлым кулаком, целясь Остапу прямо в лицо.
Но Остап был гораздо быстрее, сильнее и абсолютно трезв. Он легко уклонился от неуклюжего удара и коротким, жёстким, профессиональным хуком слева сбил обидчика с ног. Василий тяжело, словно мешок с картошкой, грохнулся на деревянный пол коридора, сбивая старую вешалку с одеждой.
Не теряя ни секунды, Соломия проскользнула мимо них вглубь тёмного дома.
— Оксана! — позвала она.
Девушка сидела, в ужасе забившись в угол на холодной кухне. Её лицо было заплаканным, на скуле уже наливался багровый, страшный синяк, а худые руки мелко дрожали.
— Соломия… — всхлипнула она, закрывая лицо.
— Пойдём со мной. Быстро. Тебе нельзя здесь больше оставаться, — Соломия осторожно помогла ей подняться, крепко обхватив за плечи.
— Он меня точно убьёт, если я уйду… — с абсолютным ужасом прошептала Оксана.
— Не убьёт. Я тебе это лично обещаю.
Когда они вышли на крыльцо, там уже мигали синие проблесковые маячки. Тарас не просто приехал с ними — по дороге он успел позвонить Назару Богдановичу, начальнику местной полиции. Высокий полицейский в форме как раз выходил из патрульной машины, держа руку на кобуре. Василий, держась за разбитую челюсть, выскочил на порог.
— Они ворвались в мой дом! — завопил Гнатюк, тыча пальцем в Остапа. — Напали на меня в моём же доме! Пакуйте их!
Назар Богданович проигнорировал его крики и перевёл суровый взгляд на Оксану, которая испуганно жалась к Соломии.
— Оксана, это правда? Тебя удерживали здесь силой?
Девушка задыхалась от слёз. Она посмотрела на своего мужа, который прожигал её взглядом, молча обещая страшную расправу, а потом на Соломию, которая крепко и надёжно держала её за руку.
— Он… он запер меня, — едва слышно, но разборчиво выдавила Оксана. — И ударил. Дважды.
Тишина во дворе стала абсолютной. Назар Богданович медленно повернулся к Василию.
— Значит так, Гнатюк. Девушка сегодня уезжает с ними в безопасное место. Если ты хоть на шаг приблизишься к хутору Черноволов, я лично упакую тебя в СИЗО по уголовной статье о домашнем насилии и незаконном лишении свободы. Тебе всё ясно?
Василий оскалился, как загнанный дикий зверь, но промолчал, понимая, что проиграл этот раунд.
В ту ночь Оксана спала в старой комнате Соломии на хуторе. В той самой, где на двери была крепкая внутренняя задвижка. Соломия помогла ей умыться, обработала ссадины, дала чистую, мягкую одежду и заварила успокаивающий травяной чай с мёдом.
— Ты в полной безопасности, — раз за разом повторяла она, нежно гладя девушку по волосам. — Здесь он тебя никогда не достанет.
Но последствия их дерзкого поступка не заставили себя ждать. Гнатюк не собирался так просто сдаваться.
Через три дня Остап и Соломия проснулись на рассвете от тревожного, панического ржания. Выбежав во двор в лёгкой одежде, они увидели, что часть крепкой деревянной ограды северного загона была грубо, подло спилена бензопилой под покровом ночи. Около двадцати породистых лошадей разбежались по крутым горным склонам и лесу.
Остап стоял у разрушенного забора, и его челюсти ходили ходуном от ярости. Это был не просто случайный вандализм. Это было прямое, наглое объявление войны.
Им понадобилось два дня изнурительного, каторжного труда, сна под открытым небом и десятков километров верхом, чтобы отыскать и благополучно вернуть всех перепуганных лошадей домой. Когда они, грязные, голодные и обессиленные, наконец вернулись на хутор, их встретила заплаканная Оксана.
— Он приезжал сюда, — рыдая, сказала она, ломая руки. — Пока вас обоих не было. Василий. Он стоял под самыми окнами, кричал ужасные, грязные вещи. Обещал, что сожжёт здесь всё хозяйство дотла, вместе с конюшней, если я сегодня же не вернусь домой…
Тем вечером Остап молча достал из железного сейфа своё официально зарегистрированное охотничье ружьё. Он методично почистил его, проверил патроны и положил на стол у входа. Соломия не сказала ни слова против. Она прекрасно понимала: добром это не кончится. Гнатюк перешёл черту.
Развязка наступила на следующий день после обеда.
Соломия возилась на кухне, когда вдруг услышала агрессивный рёв моторов. Во двор хутора на большой скорости, поднимая столбы пыли, влетели два старых, ржавых внедорожника. Из них вывалились шестеро местных мужчин. Во главе этой пьяной стаи стоял Василий Гнатюк. В их руках виднелись крепкие деревянные биты и какие-то металлические трубы.
— А ну выходите, герои! — орал Василий. — Отдавайте мою законную жену по-хорошему, а не то мы тут сейчас всё в щепки разнесём!
Дверь дома открылась. На крыльцо спокойно вышел Остап. В его крепких руках было охотничье ружьё. Его ствол смотрел прямо в землю, но поза мужчины не оставляла никаких сомнений: он готов стрелять, если они сделают шаг.
Соломия встала рядом с ним, крепко сжимая в руках тяжёлый металлический лом. Её сердце билось где-то в горле, во рту пересохло, но она не сделала ни шага назад. Оксана с неподдельным ужасом наблюдала за этим противостоянием через окно.
— Вы сейчас находитесь на частной территории, — ледяным, металлическим тоном сказал Остап. — Первый, кто сделает хоть шаг к моему дому или конюшне, получит заряд дроби в ноги. Я не шучу.
— Нас шестеро, а ты один! — скалился Василий, хотя его дружки заметно занервничали и остановились, увидев реальное огнестрельное оружие.
— Восемь, — прозвучал громкий голос от ворот.
Во двор на бешеной скорости въехала патрульная машина полиции, а за ней — микроавтобус госпожи Ганны. Из машин выскочили Назар Богданович, Тарас Коваль и ещё несколько мужчин из Яворного, вооружённые охотничьими ружьями и просто крепкими дубинками. Община, настоящая община, не оставила их на произвол судьбы.
— Бросили арматуру на землю! Все до единого! — скомандовал Назар Богданович, вытаскивая табельное оружие. — Гнатюк, ты совсем берега попутал в своей водке?! Вооружённое нападение группой лиц на чужое жильё? Да я тебя сейчас всех вместе упакую на десять лет без права залога!
Василий растерянно, словно побитый пёс, оглянулся. Его «боевые дружки» уже потихоньку пятились к машинам, бросая трубы в траву. Никто из них не хотел сесть за решётку из-за чужих больных семейных разборок. Гнатюк яростно сплюнул на землю.
— Это ещё не конец, Черновол. Она моя женщина!
— Она свободный человек, мерзавец, — бросила Соломия с крыльца. — И она больше никогда, слышишь, никогда к тебе не вернётся.
Когда внедорожники нападавших позорно скрылись за перевалом, Назар Богданович подошёл к Остапу. Лицо полицейского было чрезвычайно мрачным.
— Сегодня мы успели. Но так не может продолжаться вечно. Вы не можете жить здесь в состоянии постоянной осады. Оксана должна принять окончательное решение: либо она пишет официальное заявление, и мы начинаем уголовное производство, либо ей нужно немедленно уезжать из области туда, где он её никогда не найдёт.
Вечером Соломия села рядом с Оксаной на диван. Девушка долго молчала, кутаясь в тёплый плед.
— Я не хочу всю жизнь убегать, — наконец тихо, но уверенно сказала Оксана. — Я всю жизнь чего-то боялась. Я напишу это заявление. Пусть будет огласка, пусть будет суд. Я хочу, чтобы он ответил за всё, что со мной сделал.
На следующее утро Оксана вышла к завтраку с ровной спиной и ясным, невероятно твёрдым взглядом. Это была уже совсем другая женщина — не та перепуганная девочка, которая пряталась по тёмным углам.
В тот же день они втроём поехали в райотдел полиции. Назар Богданович лично принял заявление, тщательно фиксируя каждую деталь: побои, незаконное удержание, угрозы сжечь имущество Черноволов.
Новость разлетелась по Яворному со скоростью лесного пожара. Община окончательно раскололась надвое. Суд состоялся через месяц. Зал районного суда был переполнен до отказа. Соломия и Остап сидели в первом ряду, молча поддерживая Оксану. Девушка давала показания дрожащим, но удивительно чётким голосом. Она рассказала всё: о страшной изоляции, о ежедневных угрозах, о побоях.
Но правосудие в их регионе оказалось слепым. Адвокат Василия — дорогой и максимально циничный юрист из областного центра — сумел вывернуть ситуацию. Судья вынес приговор через несколько часов. Василия Гнатюка признали виновным в домашнем насилии, но с учётом «отсутствия предыдущих судимостей» и «положительных характеристик с места работы» он получил лишь штраф и год условного срока. Это была громкая, болезненная пощёчина. Оксана прошла через ад публичной огласки, а её мучитель отделался лёгким, почти незаметным испугом.
Тем вечером на хуторе девушка горько, безутешно плакала.
— Я же знала, что так будет… Они поверили ему больше, чем мне, потому что у него есть деньги на адвоката.
— Это система сломана и прогнила, а не ты, — Соломия крепко обняла её. — Но Василий теперь на полицейском крючке. Один его неверный шаг — и он гарантированно сядет за решётку. Однако оставаться здесь для тебя сейчас слишком опасно.
Они всё подробно обсудили. У Тараса Коваля была дальняя, но надёжная родня в Торонто, в Канаде. Они как раз искали помощницу в свою украинскую пекарню и могли быстро помочь с оформлением рабочей визы и жильём. Это был невероятный шанс на совершенно новую жизнь. Далеко от Яворного, далеко от Василия и вечного страха.