Дарина вернулась во Львов, в свою безупречно убранную, но абсолютно мёртвую квартиру, где каждая комната до сих пор была наэлектризована отсутствием Матвея. Его детская оставалась нетронутым музеем того самого страшного дня; даже просто переставить его маленькие зимние ботиночки в коридоре казалось Дарине преступлением, кощунственным стиранием доказательств его существования. Она годами лелеяла свои воспоминания, как открытые, болезненные раны, сознательно не позволяя им зажить или хотя бы покрыться коркой.
Она упрямо пыталась втиснуть себя обратно в рамки своей прежней, механической жизни. Вернулась к управлению сменой в большом строительном гипермаркете «БудДом», где работала последние девять лет. Снова начала бесцельно ходить между рядами супермаркета, покупая продукты на одного человека, и трижды в неделю таскала железо в спортзале, чтобы физическая усталость хоть немного приглушала мысли. Каждый четверг, во время сеансов терапии, госпожа София внимательно смотрела на неё поверх своих очков и спрашивала: «Как вы сегодня, Дарина?». И Дарина каждый раз лгала, натягивая очередную маску: «Всё нормально. Я держусь».
Но на самом деле ничего не было нормально. Что-то внутри неё — то, что годами было окаменевшим, — вдруг треснуло, раскололось надвое, и она понятия не имела, как собрать эти осколки воедино. Она ощущала отсутствие волков не как грусть, а как реальную, физическую ампутацию. Это не было похоже на ту старую, привычную и тупую боль от потери сына — то горе уже стало её постоянным спутником, обтёсанным временем, словно камень на дне быстрой горной реки. Новое чувство было иным. Оно было острым. Свежим. Отсутствие Руты, Бурана и Тени душило, сжимая горло.
На следующем сеансе госпожа София затронула тему годовщины.
— В этом году ваше пятое февраля прошло иначе, чем в предыдущие разы. Что вы чувствуете по этому поводу? Что изменилось?
Дарина отвечала медленно, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах.
— Я не знаю, как это объяснить. Я вытащила их оттуда. Я спасла их. Но теперь… теперь мне кажется, что я их потеряла. Будто у меня снова что-то отняли. Это звучит как безумие, правда?
— Это совсем не безумие, — мягко, но очень уверенно возразила психотерапевт. — Вы подсознательно соединили собственную, самую страшную потерю с их трагедией. Спасая этих животных от смерти в снегу, вы, по сути, спасали ту часть себя, которая погибла в той машине три года назад. Поэтому сейчас терять их — чрезвычайно сложный и болезненный процесс для вашей психики.
Дарина лишь молча кивнула. Она не решилась признаться врачу, что теперь каждую ночь видит во сне внимательные янтарные глаза. И что её львовская квартира теперь кажется ещё более пустой и гулкой, чем когда-либо за эти три года.
Прошло пять недель с тех пор, как Дарина оставила волков в клинике. Стоял холодный, сырой мартовский вечер. Она сидела на кухне и без аппетита ковыряла вилкой разогретые полуфабрикаты — готовить нормальный ужин для себя одной всегда казалось ей бессмысленной тратой времени. Вдруг экран телефона засветился. Номер был незнакомый.
— Алло, госпожа Дарина? Это Оксана, из Карпатского центра спасения.
Сердце Дарины мгновенно сорвалось в галоп, больно ударяясь о рёбра.
— Боже мой, что-то случилось! — её голос сорвался на панический крик. — Они умерли? Это Тень, да? Пневмония вернулась! Я знала, я не должна была их оставлять…
— С волками всё хорошо, физически они совершенно здоровы! — быстро перебила её Оксана, почувствовав, как женщина на том конце провода срывается в истерику. — Даже прекрасно. Рута полностью восстановилась, набрала вес. А малыши растут как на дрожжах. Но у нас возникла другая, очень серьёзная ситуация.
— Какая ещё ситуация? — Дарина прижала телефон ближе к уху, чувствуя, как дрожат пальцы.
— Рута категорически не социализируется. В нашем реабилитационном центре есть ещё двое спасённых взрослых волков. Мы пытались их познакомить — это стандартный протокол для формирования стаи. Но Рута становится невероятно агрессивной. Она гиперопекает малышей. Её травма сделала её параноидально настороженной — она не позволяет им перенимать естественное поведение, держит их в полной изоляции, только втроём. Она готова убить любого, кто к ним приблизится.
Дарина нахмурилась.
— И что это означает на практике?
— Это означает, что мы, скорее всего, никогда не сможем выпустить её обратно в дикую природу. Одинокая волчица с двумя молодыми волчатами… их шанс на выживание в лесу составляет максимум двенадцать процентов. Им жизненно необходима стая, но она отказывается к ней присоединяться. Она ведёт себя так, будто её детям угрожает весь мир.
— Так что с ними будет? — спросила Дарина, чувствуя, как холодный, липкий страх расползается в животе.
— Пожизненное содержание в приюте. Они будут жить в безопасности, их будут хорошо кормить, но это будет клетка. Навсегда. Они никогда не узнают, что такое настоящая свобода, никогда не выйдут на охоту, никогда не будут бегать по лесам без ограждений.
Дарина сидела в полной тишине. Казалось, на её плечи опустилась бетонная плита.
— Зачем вы мне всё это рассказываете?
— Потому что есть ещё один вариант, — голос Оксаны стал тише и напряжённее. — Очень нестандартный. Рискованный. И если руководство узнает все детали, меня, вероятно, просто уволят с волчьим билетом.
— Какой вариант?
— Ассистированное возвращение в природу. Ревайлдинг. Вы бы лично руководили их адаптацией к дикому лесу. Это займёт месяцы. Это адски тяжёлая, грязная работа в полной изоляции, и мы ещё никогда не доверяли такое человеку, который не является профессиональным зоологом.
Дарина окончательно растерялась.
— Почему именно я?
— Потому что Рута вам доверяет, — просто ответила Оксана. — Я видела это тогда, на парковке. Я видела, как она смотрела на вас. Я восемнадцать лет в этой профессии, госпожа Дарина, и прекрасно знаю, когда между диким животным и человеком возникает настоящая связь. Рута воспринимает вас как часть своей стаи. Она пойдёт за вами. Она позволит вам научить её малышей тому, чему не может научить сама из-за пережитого ужаса.
— Вы хотите… чтобы я вырастила волков?
— Не вырастила. Одичила их обратно. Научила охотиться, научила снова бояться людей, а потом — отпустила. Это пилотная программа, о которой мы давно мечтали, но не имели подходящих кандидатов. Вы будете первой. Если получится, мы изменим подход к реабилитации травмированных хищников по всей стране. Если провалитесь — эти трое проведут остаток дней за решёткой вольера.
Дарина закрыла глаза. Слёзы обожгли веки.
— Где это будет?
— Горганы. Государственное лесничество, очень далеко от туристических маршрутов. Глухая, заброшенная лесничовка высоко в горах. Никакого интернета, никакой мобильной связи. Электричество — только от старого бензинового генератора, который работает несколько часов в сутки. Только вы, горы и волки. От четырёх до шести месяцев.
— Но у меня работа, квартира, налаженная жизнь… — начала было Дарина и вдруг осеклась, поняв, насколько фальшиво и пусто звучат эти слова. Какая жизнь? Проверка накладных в строительном магазине? Поедание пластиковой еды в одиночестве? Еженедельные разговоры о невыносимой боли, которая никуда не уходит?
— Я понимаю, — мягко сказала Оксана. — Это огромная жертва. Если вам нужно время подумать…
— Когда я начинаю? — перебила её Дарина.