Хижина в Горганах находилась в трёх часах езды по бездорожью от ближайшего карпатского села. Это было грубое, старое деревянное строение, сруб, пропахший дымом от чугунной печки-буржуйки. Генератор кашлял и хрипел, словно астматичный старик. Дарина приехала сюда в начале марта вместе с Рутой и волчатами. Малышам было уже четырнадцать недель, и размером они напоминали средних собак — крепкие, длиннолапые, с густой шерстью.
Оксана осталась с ними на первые три дня, чтобы научить Дарину строгим, непреложным протоколам ревайлдинга.
— Ты должна свести любой физический контакт к абсолютному минимуму, — инструктировала она, глядя Дарине прямо в глаза. — Никаких поглаживаний. Никаких «сюсюканий» или человеческой нежности. Ты для них — исключительно поставщик еды, а не мама или подружка. Ты должна научить их, что человек означает еду только сейчас, но так будет не всегда. Они должны вспомнить, как добывать её самостоятельно.
— Я поняла, — кивнула Дарина, глядя на Бурана, который с любопытством обнюхивал её ботинок. Она сжала кулаки, пряча их в карманы, чтобы не поддаться искушению почесать его за ухом. Это должно было стать самым тяжёлым испытанием в её жизни.
Первые недели в Горганах оказались по-настоящему адскими. Жизнь здесь не имела ничего общего с романтикой горных курортов. Дарина просыпалась в пять утра от пронизывающего холода, растапливала сырыми дровами непокорную буржуйку и, натянув на себя несколько слоёв тёплой одежды, выходила в ледяной карпатский туман. Каждый день она наматывала по десять-двенадцать километров по густому, непроходимому лесу, таская за собой тяжёлые куски мяса, которые ей раз в неделю привозили лесники от имени Оксаны. Дарина оставляла туши в специально определённых, каждый раз новых местах.
Руте нужно было заново учиться охотиться. До той роковой встречи с бампером машины она была непревзойдённой охотницей, но тяжёлая травма и потеря партнёра заставили её инстинкты «уснуть». Теперь Дарина должна была стать тем катализатором, который разбудит их снова.
Сначала Рута соглашалась есть только то, что Дарина оставляла прямо на пороге хижины. Волчица подходила осторожно, хватала кусок и быстро утаскивала его в кусты, к своим малышам. Но постепенно, строго следуя инструкциям Оксаны, Дарина начала оставлять еду всё дальше от дома, каждый раз всё тщательнее её маскируя. Рута была вынуждена искать. Ей приходилось напрягать нюх, включать логику, работать лапами и, самое главное, вспоминать, что значит быть настоящим хищником, а не просто жалким падальщиком, который ждёт подачки.
Одним морозным утром в конце марта Дарина сидела на поваленном дереве метрах в двухстах от тайника с мясом и наблюдала в бинокль за невероятной сценой. Рута учила Бурана и Тень брать след. Малыши, которые уже вымахали размером с хорошую овчарку, забавно спотыкались на снегу. Они постоянно отвлекались — то на треск ветки, то на яркую птицу, то просто начинали игриво кусать друг друга за хвосты. Но Рута была строгой учительницей.
Она жёстко корректировала их поведение резкими толчками носа, а когда это не помогало — издавала низкий, вибрирующий гортанный рык. Дарина невольно улыбалась, пряча лицо за холодными окулярами бинокля. Её грудь наполнялась странной, почти материнской гордостью, на которую она, казалось бы, не имела никакого права. Это были не её дети, это были дикие звери, но наблюдать, как они учатся жить, было похоже на наблюдение за тем, как из пепла возрождается нечто прекрасное и вечное.
В апреле, когда снег в горах начал таять, превращаясь в бурные ручьи, всё изменилось окончательно. Как-то Дарина возвращалась к лесничовке в густых сумерках, когда вдруг услышала вой. Это не был знакомый ей жалобный стон или звук тревоги; это был мощный, пронзительный клич победителя.
Она бросилась бежать на звук, спотыкаясь о корни деревьев. Достав прибор ночного видения, который ей оставила Оксана, она вгляделась в темноту леса. На небольшой поляне Рута и волчата окружили немаленького зайца. Буран, как всегда слишком самоуверенный, бросился первым, но промахнулся, щёлкнув зубами в воздухе.
А вот Тень, которого Дарина всегда считала слабее, не спешил. Он подождал, внимательно просчитал траекторию жертвы и ударил точно в цель. Это была его первая, настоящая, самостоятельная охота. Рута высоко задрала голову и затянула победную песню. Её дети мгновенно присоединились к матери, создавая невероятный первобытный хор.
Дарина стояла в сотне метров от них, спрятавшись за толстым стволом старого дуба, и плакала. Слёзы облегчения катились по её грязным щекам.
Когда апрель перевалил за середину и лес начал покрываться первой нежной зеленью, дистанция между Дариной и волками стала стремительно увеличиваться. Всё шло ровно так, как было запланировано, но это разрывало сердце женщины такими способами, к которым она оказалась совершенно не готова. Рута перестала приближаться к хижине. Волчата безоговорочно следовали примеру матери. Теперь они спали глубоко в лесной чаще и всё чаще охотились самостоятельно.
Когда Дарина оставляла еду — а делала она это теперь крайне редко, имитируя природные перебои с пищей, — волки иногда даже не появлялись за ней. Они уже находили собственную добычу. Они больше не нуждались в человеке.
Одним майским вечером, когда солнце уже скрылось за горным хребтом, окрасив небо в багряные цвета, Дарина вышла на крыльцо. Она заметила Руту. Волчица стояла на самой границе леса, среди высоких папоротников, и молча смотрела на неё. Она просто стояла и наблюдала. Казалось, это было долгое, осознанное прощание.
Дарина медленно подняла руку и помахала ей. Она прекрасно понимала, насколько нелеп и сугубо человеческий этот жест, но ничего не могла с собой поделать. Рута замерла ещё на секунду, а потом развернулась и бесшумно растворилась в темноте карпатского леса.
Дарина осталась стоять на крыльце совсем одна. Она обхватила себя руками за плечи и позволила себе разрыдаться в голос — впервые за все эти месяцы пребывания в Горганах. Она была настолько сосредоточена на тяжёлой ежедневной работе, на том, чтобы научить их снова быть дикими, что совершенно не оставила себе времени на осознание простого факта: успех этой миссии означал потерю. Навсегда.
Больше не будет никаких визитов к вольерам, никаких фотографий от ветеринаров, никакой возможности узнать, выжили ли они, стали ли настоящими хозяевами этих лесов. Она выпустит их, и они просто исчезнут на тысячах гектаров дикой природы. Дарина вдруг поняла, что оплакивает потерю, которая технически ещё даже не произошла. Они всё ещё были здесь, в этом лесу, но они уже давно ей не принадлежали. В конце концов, они никогда ей и не принадлежали. Она была просто временным мостом между смертью на асфальте и свободой в горах.
В начале июня, когда Карпаты покрылись густым ковром трав и цветов, к лесничовке пробился знакомый внедорожник. Это была Оксана. Она приехала для финальной оценки. Следующие два дня она провела в лесу, скрытно наблюдая за стаей, фиксируя их поведение, реакцию на запахи и успешность охоты.
— Они полностью готовы, — наконец сказала Оксана, сидя рядом с Дариной у вечернего костра. Она закрыла свой рабочий блокнот и посмотрела на огонь. — Рута стала идеальной охотницей. Малыши всё усвоили. Они научились избегать человеческих троп… ну, кроме тебя. Но ты скоро уедешь отсюда, так что эта проблема решится сама собой. Настало время, Дарина.
Дарина давно знала, что этот день настанет. Но сердце всё равно болезненно сжалось, словно его сковал ледяной кулак.
— Где именно мы должны их выпустить?
— Выбор за тобой. Любое место в радиусе ста километров отсюда. Там, где, по твоему мнению, у них будет лучший шанс на старт.
Дарина не колебалась ни секунды. Она смотрела на огонь и видела в нём другое место.
— Я знаю идеальное место.
Блок 5
Пятое февраля. Прошло ровно четыре года с тех пор, как не стало её маленького Матвея. И ровно год с того дня, когда она нашла в снегу полумёртвую Руту.
Дарина медленно вела свой внедорожник по трассе М-06. В багажнике стояли три массивные транспортировочные клетки, из которых не доносилось ни звука. Она притормозила у отметки «114-й километр». Это был тот самый крутой поворот возле старого виадука — место, где её прежняя жизнь закончилась навсегда и где, как оказалось, началась новая. Простой белый крест всё ещё стоял, прибитый к стволу толстой ели. Дарина обошла машину, открыла дверцы клеток, отступила на несколько шагов назад и замерла в ожидании.
Первой на заснеженный асфальт вышла Рута. Она глубоко втянула носом морозный воздух. Волчица узнала это место. Её память сохранила каждый запах этого участка, где она потеряла своего партнёра и где незнакомая женщина вытащила её из ледяных объятий смерти. Следом за матерью из клеток мягко выпрыгнули Буран и Тень — теперь уже не беспомощные пушистые комочки, а мощные, красивые карпатские волки с крепкими лапами и густой зимней шерстью.
Они все трое посмотрели на Дарину. Это был их последний взгляд. В их янтарных глазах светился глубокий, дикий интеллект, память и что-то очень похожее на человеческую благодарность. Дарина прекрасно понимала, что её разум просто проецирует человеческие эмоции на диких зверей, которые ничем не были ей обязаны, но в ту минуту она действительно чувствовала эту связь.
Ей так хотелось крикнуть им: «Спасибо!». Хотелось сказать: «Я люблю вас». Хотелось прошептать: «Вы спасли меня так же, как я спасла вас». Но она не произнесла ни слова. Она стояла молча, спрятав руки в карманы куртки, потому что они больше не были её волками.
Рута сделала первый, осторожный шаг в сторону густого леса. Потом остановилась и в последний раз обернулась. Её взгляд встретился с глазами Дарины. А в следующую секунду волчица запрокинула голову и завыла — протяжно, мощно, так, что этот звук отразился от заснеженных горных склонов эхом, от которого у Дарины болезненно защемило в груди. Буран и Тень мгновенно подхватили материнскую песню. Три свободных голоса слились воедино, поднимаясь в серое февральское небо.