Тем утром, неподвижно сидя на самом краю застеленной гостевой кровати и пустым взглядом глядя на тщательно вымытую кофейную чашку, я почувствовал, как последние, самые тонкие нити, связывавшие меня с прошлой жизнью, безвозвратно превратились в серый пепел. Моя собственная жена… Женщина, которой я когда-то смотрел в глаза перед алтарём и клялся в любви, ради которой я рисковал жизнью на минных полях, теперь вместе со своей матерью хладнокровно и буднично планировала моё убийство. Они уже окончательно перешли ту невидимую моральную черту, за которой заканчивается обычная человеческая жадность и начинается чёрный, беспощадный криминал.
Я прекрасно понимал, что не могу просто молча собрать свои вещи, вызвать такси, уехать в свой безопасный пентхаус и навсегда исчезнуть с их радаров. Если бы я просто сбежал, тесть и шурин неизбежно утонули бы в долгах перед местным криминалитетом, но хуже другое — Виктория выставила бы себя перед всем миром несчастной, брошенной жертвой больного ветерана. Она продолжала бы жить, собирая сочувствие и, возможно, подыскивая новую мишень. Нет, это зло должно было быть наказано исключительно в правовом поле, публично и максимально показательно.
Мой боевой побратим Назар, с которым мы прошли самые тяжёлые и кровавые ротации, всегда учил меня золотому правилу: разница между живым сапёром и мёртвым заключается в умении вовремя распознать ловушку и вызвать поддержку.
Дождавшись, пока в доме воцарится тишина, я незаметно, словно тень, вышел на задний двор. Я спрятался в густых, цветущих кустах сирени, чей сладкий аромат резко контрастировал с грязью моей реальности, и набрал его номер. Назар ответил почти мгновенно, после второго гудка. Его голос был слегка сонным, но как только я тихо, почти шёпотом произнёс, что мне срочно нужна помощь в глубоком тылу, он тут же стал сосредоточенным, как натянутая стальная пружина.
Я рассказал ему всё на одном дыхании, не подбирая слов. О беспощадной меркантильности Вики, о моём фальшивом смертельном диагнозе, о мошенничестве тестя с кредитами под мою будущую «смерть» и о сегодняшнем утреннем кофе с белым токсичным осадком от Тамары Васильевны. Назар молча выслушал меня, не перебивая ни словом, ни вздохом. Когда я наконец выговорился и замолчал, в трубке повисла тяжёлая, гнетущая тишина.
— Документируй всё, брат, — наконец произнёс он своим фирменным ледяным, безапелляционным тоном, который не раз спасал нас под артиллерийскими обстрелами. — Каждый их разговор на кухне, каждую подсунутую бумажку, каждый их шаг. Сохраняй абсолютное спокойствие и не дай этой змеиной семье ни на секунду заподозрить, что ты всё знаешь. И умоляю тебя, Артём, ради всего святого, не сделай на эмоциях ничего такого, что поставит тебя перед законом на один уровень с этими подонками. Мы упакуем их грамотно. По закону.
Его уверенность стала для меня тем спасительным якорем, в котором я так остро нуждался. Остаток дня я посвятил холодной, методичной подготовке. Убедившись, что Вика уехала в салон на маникюр (громко жалуясь по телефону подруге, как сильно её «изматывает» уход за больным мужем), а её родители отправились куда-то по своим делам, я поехал на другой конец Киева.
В огромном гипермаркете электроники «ТехноСфера» я не спеша, очень тщательно выбрал три специфических гаджета для скрытой записи. Они должны были идеально слиться с интерьером нашего коттеджа. Первой была массивная шариковая ручка со встроенным сверхчувствительным микрофоном, способным улавливать шёпот. Вторым — самый обычный на вид зарядный блок для смартфона, в котором скрывалась широкоугольная линза и который подключался к Wi-Fi. Третьим стали дешёвые электронные настольные часы с зелёными цифрами, способные вести видеозапись в высоком качестве и сохранять её в облачное хранилище.
Вернувшись в пустой дом, я почувствовал, как участился пульс. Я работал так же быстро и осторожно, как при установке растяжек. Ручку я будто случайно оставил на кухонной стойке возле хлебницы, где эта семейка обожала плести свои интриги. Блок питания воткнул в розетку в гостиной, прямо напротив большого кожаного дивана. А электронные часы поставил на полку в столовой, откуда открывался идеальный панорамный вид на большой обеденный стол. Теперь ни одно их слово, ни один жестокий план не останется безнаказанным.
Как только я закончил с техникой, я занялся юридическим тылом. Я купил одноразовую сим-карту и позвонил на горячую линию «Государственного управления ветеранских гарантий» — именно того фонда, откуда Виктория планировала вытянуть пятнадцать миллионов моих посмертных выплат. Изменив голос на более грубый, я анонимно сообщил о возможном масштабном мошенничестве с моим электронным кабинетом. Я посоветовал инспекторам немедленно провести аудит доверенностей и заморозить любые финансовые транзакции по моему профилю. Тяжёлая бюрократическая машина была запущена.
После этого я поехал в центральное управление полиции. Дежурный следователь, майор Мельник, мужчина лет сорока с усталыми, но чрезвычайно умными и проницательными глазами, внимательно выслушал мою историю в тускло освещённой комнате для допросов. Я подробно показал ему на экране смартфона фотографии химического осадка и передал запечатанный пакетик с остатками того самого утреннего кофе.
— Мы возьмём это дело в серьёзную разработку, Артём, — сказал Мельник, осторожно убирая доказательства в свой металлический сейф. — Токсикологическая лаборатория даст официальный вывод через несколько дней. Но вы должны понимать специфику: чтобы доказать в суде групповой покушение и финансовое мошенничество, нам нужно взять их с поличным. Одних ваших слов недостаточно. Нам нужен мощный катализатор, который заставит их запаниковать и признаться друг другу во всём.
И я точно знал, что именно станет этим идеальным катализатором. В тот же вечер я позвонил в престижную частную службу паллиативной помощи «Ангелы Рядом». Я попросил их прислать лучшего, самого опытного социального работника к нам домой в воскресенье ровно в два часа дня, чтобы якобы «обсудить условия моего последнего ухода и хосписа». Я особенно настоял на том, что вся моя семья непременно должна присутствовать при этом разговоре. Это был мой гениальный шахматный ход — создать идеальную драматическую сцену с официальными, независимыми свидетелями.