Я спрятался в тёмной нише длинного коридора, затаил дыхание и наблюдал. Ловушка была расставлена идеально. Первой на кухню за стаканом прохладной воды зашла Алина. Её скучающий взгляд случайно упал на экран планшета, ярко светившийся в полумраке. Она склонилась над ним. Я видел, как её зрачки расширились, бегая по строкам текста. И в эту минуту её идеальная, гордая осанка вдруг переломилась пополам. Женщина схватилась рукой за горло и начала хватать ртом воздух, словно рыба, выброшенная на раскалённый берег. Её лицо мгновенно покрылось уродливыми красными пятнами неконтролируемого, животного ужаса.
Ведь моё полное выздоровление означало абсолютный крах всех её сладких мечтаний: никаких четырёхсот тысяч долларов выплат, никакого шопинга в Милане, никакой свободы богатой вдовы. А хуже всего — бандитский счётчик по огромному кредиту её отца, который он уже успел взять под залог моей «гарантированной смерти», неумолимо щёлкал с каждым днём. Они были должны криминалу бешеные деньги, которых у них просто не было. Алина дрожащими, непослушными руками достала свой телефон и начала истерично, едва попадая по буквам, печатать сообщение матери. Ловушка захлопнулась с громким психологическим треском.
Последствия этой паники не заставили себя ждать. Они оказались куда страшнее, чем я мог себе представить. На следующее утро паника этой семьи вылилась в вполне конкретные, хладнокровные и жуткие действия. Тёща Екатерина Петровна сделала то, чего никогда не делала за все пять лет моего брака с её дочерью. Она собственноручно сварила мне кофе в медной турке и принесла ароматную чашку на подносе прямо к моей кровати.
Скиф, который спокойно и мирно дремал на своём коврике, мгновенно вскочил на все четыре лапы. Его жёсткая шерсть снова встала дыбом, глаза налились яростью, и он издал очень низкое, опасное и непрерывное предупреждающее рычание, не сводя глаз с дрожащих рук тёщи. Собака чувствовала смерть. Я медленно потянулся и погладил пса по голове, успокаивая его жестом.
Морщинистые пальцы Екатерины Петровны, крепко сжимавшие тонкое фарфоровое блюдце, мелко и неестественно дрожали, тарелочка тихонько звенела о чашку. Она категорически, упорно избегала моего прямого взгляда, глядя куда-то в пустоту в районе моего плеча. Её лицо было серым.
— Выпей, Андрюша. Я сварила этот кофе специально для тебя… самого свежего помола… чтобы у тебя были силы на сегодняшний день и на свои лечения, — сладко, невероятно медовым, обволакивающим голосом промурлыкала она, поставив напиток на прикроватную тумбочку.
Она хотела быстро развернуться и уйти, но я остановил её холодным, абсолютно спокойным и уверенным голосом. Началась моя любимая игра в «кошки-мышки», психологические пытки, которых она заслужила.
— Подождите минутку, Екатерина Петровна, не убегайте так быстро, — я медленно, наслаждаясь моментом, поднёс горячую чашку к лицу и очень глубоко, показательно вдохнул горячий пар. Напиток имел едва уловимый, но совершенно чужой, синтетический и отвратительный химический запах, перебивавший аромат арабики. — Какой странный, непривычный аромат… Очень напоминает горький миндаль. Или какие-то лекарства. Вы случайно ничего туда не добавили? Каких-нибудь капель для вкуса?
В комнате воцарилась такая мёртвая тишина, что было слышно, как жужжит муха на стекле. Екатерина Петровна побледнела так резко и страшно, что казалось, будто из её тела за секунду выкачали всю кровь. Она сильно качнулась и едва не схватилась рукой за обои на стене, чтобы не упасть на пол. Её губы беззвучно шевелились, хватая воздух, но она не была в состоянии выдавить из себя ни единого оправдательного слова. Она стояла на самой грани обморока от абсолютного ужаса неизбежного разоблачения.
Я выдержал эту идеальную, болезненную и сокрушительную для неё паузу, которая показалась ей вечностью, а потом широко, расслабленно и максимально доброжелательно улыбнулся.
— Да я шучу, Екатерина Петровна. Чего вы так испугались? Пахнет просто чудесно. Огромное вам спасибо за такую материнскую заботу.
Тёща нервно, с громким звуком сглотнула воздух, выдавила из себя жалкое, кривое подобие улыбки, кивнула и почти бегом, спотыкаясь, выбежала в коридор. Как только её тень исчезла за закрытой дверью, я молниеносно, без малейших признаков слабости метнулся в ванную комнату. Я вылил смердящую тёмную жидкость в белоснежную раковину. На самом дне фарфоровой чашки остался подозрительный, густой зернистый осадок грязно-белого цвета. Это не была кофейная гуща. Это была лошадиная, убойная доза каких-то серьёзных, запрещённых к свободной продаже седативных препаратов — вполне достаточная для того, чтобы вызвать глубокую кому и сымитировать вполне естественную остановку сердца у «безнадёжно больного лёгкими» мужчины. Они решили усыпить меня навсегда.
Мои руки работали чётко, механически, так же хладнокровно и выверенно, как при обезвреживании сложных мин-ловушек. Я включил яркий свет и сделал несколько десятков чётких макрофотографий этого осадка с разных ракурсов на свой смартфон. А потом очень аккуратно, используя лезвие ножа, собрал все до последней крошки остатки химического вещества в маленький прозрачный полиэтиленовый пакетик с зип-замком. Это неопровержимое, железобетонное доказательство я надёжно спрятал в потайной карман разгрузочного жилета. Шутки кончились. Моя законная жена и её семья только что собственноручно начали уголовный процесс моего убийства.