Мой тесть, Михаил Иванович, выбежал ему навстречу, бледный как мел. Он едва не путался в собственных ногах от ужаса. Из окна своей комнаты я отчётливо видел, как этот визитёр агрессивно тыкал толстым пальцем в грудь тестю, хватал его за ворот куртки и явно, не выбирая выражений, требовал вернуть бешеные проценты по теневому долгу. Михаил Иванович жалко оправдывался, прижимая руки к груди. Долговая петля на шее моей «заботливой» семьи затянулась намертво, перекрывая им кислород. А впереди было воскресенье — день их полного и неизбежного краха.
В воскресное утро я проснулся ещё до того, как первые ласковые лучи зимнего солнца осветили заснеженные крыши нашего посёлка. Я не чувствовал ни волнения, ни усталости. Впереди был день генеральной уборки моей жизни от токсичной грязи. В девять часов утра я уже сидел в просторном, отделанном тёмным деревом кабинете частного нотариуса в самом центре утреннего, ещё безлюдного Киева.
Я официально, через все соответствующие государственные электронные реестры, жёстко и бесповоротно отменил любые генеральные доверенности, финансовые разрешения и медицинские согласия на управление имуществом, которые раньше подписывал на имя Валерии. Суровая женщина-нотариус придирчиво проверила мои документы и выдала мне заверенные выписки с мокрыми печатями. Отныне моя жадная семейка не имела на меня и мои счета абсолютно никаких юридических прав. Мои скрытые криптоактивы были в полной безопасности.
Вернувшись домой около двенадцати дня, я застал всю семейку за истеричной подготовкой. В воздухе стоял резкий запах дорогих моющих средств и ещё более едкого лицемерия. Они готовились к главному спектаклю своей жизни — официальному визиту социальной работницы.
Галина Петровна нервно натирала мебель в гостиной, выставляя на видные места наши с Лерой общие фотографии. Михаил Иванович, чьи руки всё ещё тряслись после вчерашней встречи с рэкетиром, надел чистую белую рубашку и тренировался перед зеркалом делать глубоко скорбное выражение лица.
Но отвратительнее всего было смотреть на Валерию. Она стояла перед большим зеркалом в прихожей и с силой, безжалостно тёрла себе глаза влажными косметическими салфетками. Она делала это нарочно, чтобы они выглядели максимально красными, воспалёнными и заплаканными. Она придирчиво репетировала позу «убитой невыразимым горем жены». От этой циничной сцены меня физически затошнило, но я молча прошёл в свою комнату.
В 12:30 в заднюю дверь нашего дома, со стороны заснеженного сада, осторожно постучали. Я открыл и впустил майора Кравченко. Он был в гражданском, чтобы не привлекать внимания. Мы быстро прошли в мою гостевую комнату. Следователь достал миниатюрное устройство и крайне профессионально закрепил сверхчувствительный микрофон у меня под тёплым свитером. Холодный металл коснулся моей кожи, напоминая, что точка невозврата пройдена.
— Мои ребята из группы быстрого реагирования уже сидят в неприметном микроавтобусе на соседней улице, — тихо, но твёрдо проинструктировал Кравченко. — Если ситуация выйдет из-под контроля, просто громко скажи слово «больница». Это наш сигнал. Но лучше дай им выговориться. Они должны сами закопать себя перед свидетелями. Держись, Назар.
Я кивнул. Оставалось меньше часа до финала.
Ровно в 14:00 тишину морозного дня разорвал мелодичный звонок в входную дверь. На пороге нашего дома стояла госпожа Оксана — старшая социальная работница из частной службы заботы «Надежда и Опека». Это была женщина лет пятидесяти, в тёплом шерстяном пальто, с необыкновенно эмпатичной, мягкой улыбкой и мудрыми глазами человека, который ежедневно видит настоящее человеческое горе и умеет ему сострадать.
Моя жена и её родня мгновенно, словно по взмаху невидимой волшебной палочки, включили режим идеальной, любящей до безумия семьи. Их гениальная, безупречно отрепетированная игра заслуживала самых высоких театральных премий. Тёща Галина Петровна сразу засуетилась, предложила гостье лучший рождественский чай с чабрецом и провела её в просторную гостиную. Госпожа Оксана аккуратно села на краешек дорогого кожаного дивана, открыла свой рабочий блокнот и успокаивающим голосом начала задавать рутинные вопросы о моих ежедневных потребностях в круглосуточном уходе и специальных медикаментах.
Они лгали так вдохновенно, так искренне и убедительно, что я бы, пожалуй, сам им поверил, если бы не знал правды. Галина Петровна с настоящими, блестящими слезами на глазах рассказывала, как месяцами не смыкает глаз по ночам, сидя под моей дверью и вслушиваясь в моё тяжёлое дыхание. Михаил Иванович бил себя кулаком в грудь, утверждая, что готов продать свой последний бизнес ради моего минимального комфорта. А Валерия…
Она села вплотную рядом со мной, нежно, словно хрустальную вазу, взяла мою руку в свои холодные, как зимний лёд, ладони. Мастерски надломленным, дрожащим голосом она начала рассказывать, как без памяти меня любит и просто физически не представляет своей дальнейшей жизни без меня. Госпожа Оксана растроганно кивала, смахивая невидимую слезу, и старательно всё записывала.